Пролежни следов от широких колёс тянулись по дороге ещё километра три в прежнем направлении, укладываясь друг на друга, потом грузовики резко свернули на северо-запад и проехали так ещё пять километров, пока не завернули за гряду холмиков. Припарковав байк у их подножий, я взобрался на вершину, почти припадая грудью к земле, чтобы в высокой траве меня не было видно. А ведь мне, как оказалось, есть, от кого скрываться: по другую сторону гряды разместился лагерь. Раньше он был скотобойней — большие белые ангары до сих пор на месте, а над самим мясницким цехом вовсю дымит огромная труба. Узкая дорога вывела прямо к синеватой завесе силового поля, перекрывшей въезд на территорию бойни. По обеим сторонам прохода сереют толстостенные кубы дотов, а на углах лагеря мрачно торчат, будто воткнутые в землю чёрные копья, дозорные вышки с пулемётами. Я подумал сначала, будто мне показалось, но везде — на входе, у ангаров, под крышами вышек — дежурят исключительно роботы вроде тех, что принимали нас после вылупления, но на этих навешано больше брони, а конечности выглядят более накаченными из-за дополнительных приводов и синтетических мышц, усиливающих удар. А вот из броневиков выбрались салеу, вооружённые карабинами и одетые в униформу оперативников ЗОГ. Тот, что вышел из скиммера, ехавшего впереди всех, поднял руки и подошёл близко к энергетической ограде. Она отключилась, и навстречу ему из дота вышла группа боевых роботов. Один из них протянул руку, зоговец вложил в неё какие-то документы, робот поднёс их к своей лицевой камере и почти сразу вернул. Двуногие машины расступились, и техника въехала в лагерь, выстроившись цепочкой вдоль высокого проволочного заграждения. Конвоиры откинули брезент, броневики остановились напротив кузовов, и под надзором пулемётов наружу стали выбираться земляне. Разного пола, разного возраста; матери с маленькими детьми, юноши, старики и старушки, молодые девушки... Одно у них сходство — все они ошарашены, напуганы и ничего не понимают. Даже издалека безо всякой оптики видно, какая у них бледная кожа. А вот мне всё ясно. Последний из грузовиков заехал за ограду, и я разглядел табличку снаружи возле одного из дотов: «Алофиле-Алак, лагерь для военнопленных».
— Видишь, Брах, ничего интересного. Пойдём отсюда, пока нас не заметили. — Потеребила залёгшая рядом Эришкигал за плечо.
— «Весёлая Ферма», значит? — я перечитал название лагеря. — Определённо, чувство юмора у зоговцев большое и очень извращённое...
— Вот только не надо обобщать. Я ничего не знаю про этот лагерь.
Странно, что вся охрана состоит из роботов. Обычно с живыми людьми работают живые люди. Профессии учителей, медсестёр, адвокатов и много кого ещё так и остались за живыми. Робот может обследовать, вынести диагноз и назначить лечение, но не сможет окружить пациента заботой так, как могут только люди, способные на сострадание. Чувства цифрами не закодируешь. Цифры слишком сухи для этого. Даже в рассаднике клонов роботы, хоть и составляли подавляющее большинство персонала, всё же подчинялись живорождённым начальникам. Человеческий мозг слишком сложен, чтобы компьютер мог с ним сравниться. Компьютер превосходит его с технической точки зрения — быстрее работает, больше помнит, обрабатывает несколько процессов одновременно, но ему невозможно придать человеческую... непредсказуемость, что ли... Единственный способ сделать это — полностью оцифровать человеческое сознание. Но и это будет лишь копия человека, кукла, ведущая себя как человек, которого когда-то знали, но не ощущающая себя этим человеком; у неё не будет личности, сформированной «с нуля». Нет уж, только Ки, Радующая Рождением, может давать жизнь, и не технологиям, даже некрианским, оспаривать это право. Машины не живут. Они только реагируют.
Наглядевшись на роботов, я собрался убираться отсюда, но вдруг из дальнего ангара вышел единственный в лагере, не считая зоговцев, живорождённый некрианец в офицерском двубортном биоплаще и фуражке. Имплантированные в его позвоночник металлические щупальца-манипуляторы в количестве полудюжины сжимают всякие хирургические инструменты, а двое нижних упираются в землю при ходьбе, так что родич передвигается, не касаясь её ногами. В обрызганном красной кровью длиннополом фартуке он очень похож на мясника, но что-то выдаёт в нём доктора. Возможно, крепкие руки и длинные тонкие пальцы, как у художника или музыканта, привыкшие к тонкой же работе. Врачевание — тоже искусство. Расхаживает док в больших очках-консервах и закрывающей лицо медицинской маске. Когда он снял их, чтобы получше разглядеть пленников, я увидел огрубевшую кожу вокруг рта и мешочки под глазами. Этот некрианец стар, но окрас его почему-то не стал бронзовым со временем. Какая-то аномалия, связанная с кожным ферментом? Это как если бы землянский старик не был седым! Впрочем, я не удивлён. Доктор выглядит слишком зловеще, чтобы быть простым смертным. Есть люди, при первой встрече с которыми ты подхвостьем чуешь: нужно держаться от таких подальше. А при одном виде этого доктора моё подхвостье так и засвербело, требуя поскорее уйти отсюда.