— Мы обыскали пещеру, — огрызнулся он. — Там ничего не было.
— Даже этих чёртовых котов, — пробормотал Скел, потирая лицо обеими руками, словно пытался разогнать дымку, которая, я знал, затуманивала его разум.
— Мы не заходили достаточно глубоко, — выдавил я, и голос сорвался. — Она сказала искать глубже! — Грудь сжалась, стало труднее дышать. — Она… исчезала из моего мира снов. Я никогда не видел ничего подобного — она… она упомянула турмалайк.
Лицо Хантера потеряло те крохи цвета, что ещё оставались, и я увидел, как его руки сжались в кулаки, костяшки побелели.
— Турмалайк, — повторил он.
— Это объясняет, почему ни одно из заклинаний Дреккена Гримсворна не сработало, когда Сверхъестественный Совет пытался её найти. И почему мы не могли найти её даже через связь Пар. Проклятье, — прорычал Смерть, едва не вырвав дверь кабинета Хантера с петель. — Больше всего я боялся именно этого.
Он расхаживал по комнате, пока мы спали. Я ни разу не видел, чтобы он спал с тех пор, как Пандора пропала.
— Хватит ждать, — процедил он. — Идём. Сейчас же!
Мы не стали медлить.
Мы вчетвером бросились за Смертью, вылетая из Реформ-Холла в пустынную ночь. Песчаный привкус пыли заполнял мой рот с каждым вдохом. Сердце грохотало в груди, дикий ритм совпадал со стуком наших ног по песку.
— Пожалуйста, будь в порядке… пожалуйста… — Эти слова были едва слышным выдохом, но они были мучительной молитвой Судьбам.
Каждый шаг ощущался как гонка против Тёмной Завесы. Я не мог избавиться от чувства, что время ускользает — так же, как её мерцающий образ ускользал в моём мире снов.
3
ДЕКСТЕР
Я, блядь, отверг свою предначертанную Пару после того, как она меня простила.
Сырой холод пещер пробирался мне в кости, но он мерк по сравнению с ледяной хваткой чистого ужаса, сжавшей моё сердце, как грёбаные тиски.
Поппи убила бы её, если бы я этого не сделал.
Каждый мой вдох смешивался с застоявшимся воздухом.
Но я отозвал свое отвержение. Блядь, я отозвал это каждой частью своего сердца и души.
— Пандора… — Я прижимал её к себе дрожащими руками, пока острые осколки турмалайка впивались мне в колени на холодном каменном полу.
В голове проносились образы теней Поппи, хлещущих мою Пару.
Она пыталась уничтожить единственную душу в Калисте, без которой я не мог жить. В глубине своей боли я цеплялся за горькую правду: Пандора убила Поппи — нашу мучительницу и мою мать. Её безжизненное тело лежало всего в нескольких футах от нас. Где-то глубоко внутри меня мимолётная мысль о мести за сестру частично исполнилась, но это ощущалось пустым.
— Пожалуйста, проснись. — Каждый осторожный толчок за плечи был мольбой к Судьбам, отчаянным призывом ко всему, во что я верил.
Судьбы так по-королевски всё проебали. Нам полагалась компенсация.
— Давай, бедовая. Я не справлюсь без тебя. Я не… — Горло сжалось, давясь тяжестью собственных слов.
Я отверг нашу связь Пар — выбор, который пронзил мою грудь, как зазубренный нож. Агония этого решения отдавалась во мне, жестоким эхом насмехаясь над каждым ударом моего сердца. Но я знал Поппи; она обезглавила бы Пандору просто назло мне.
В тот ужасный, блядь, миг, когда она приказала мне отвергнуть её, я чувствовал, что у меня нет другого выбора, если я не хотел убить Пандору.
Тёмная магия, струившаяся по моим венам, дала мне смелость действовать, спасти ей жизнь — но какой ценой?
Что, если бы она приняла отвержение? Или хуже — отвергла меня в ответ?
Но она не сделала этого.
Она отказалась.
— Я беру это назад. Я беру всё назад, — снова прошептал я, и слёзы перелились через край, падая на её кожу, смешиваясь с остатками крови вокруг нас.
— Я отзываю отвержение. Я хочу тебя, Пандора. Малышка, пожалуйста… — Я уткнулся лицом ей в шею, вдыхая её сладкий карамельный запах, и снова отозвал отвержение.
Она лежала неподвижно в моих руках, и безумие грозило поглотить меня целиком, если я в ближайшее время не увижу её красные глаза.
— Прости, — прохрипел я. — Обещаю, я больше никогда не причиню тебе боль. Проснись для меня, предначертанная.
Внутри меня вспыхнуло тепло, когда с её губ сорвался тихий вздох. Это было как тонкая полоска света в этой удушающей темноте, и она отогнала безумие в углы моего разума.
Её веки дрогнули и открылись, являя глубины боли и тоски, отражавшие мои собственные.
— Декс, — прохрипела она.