— Убирайся!
Я вспыхнула от злости, как спичка, покраснела, резко развернулась и побежала прямо через газон и дорогу в сторону наших домов. К счастью, машин в этой части набережной всегда было очень мало, а поздно вечером их вообще не осталось.
Я перелезла через железное ограждение, запнулась за железный прут, торчащий из земли, и едва не упала на уложенный плиткой тротуар. Ругнулась в голос и быстро зашагала вперёд.
Быстрее. Пока не передумала. Пока уверенность не покинула меня.
С каждым шагом в голове, словно яркие вспышки, появлялись воспоминания. Я никак не могла связать сказанные грубые слова с тем, как Макс защищал меня. Зачем нужно было это делать? Потешить своё эго? Или просто стало жаль бедную девочку? Чего он добивался? Ненависти к себе?
— Браво, у тебя получилось, — пробурчала я под нос и остановилась. — Ты замечательно умеешь убеждать людей не связываться с тобой.
Рёв двигателя не разрывал тишину, значит, он стоял там. В одиночестве и полутьме.
— Ну, чего ты ждёшь? — воскликнула я, обернувшись лицом к набережной. Проверила время и ужаснулась: скоро родители должны были хватиться меня. По крайней мере, мама. Она иногда заглядывала ко мне в комнату перед сном.
Я рисковала опоздать к этому священному ритуалу и нарваться на разборки с отцом. Один из последних автобусов отъезжал через десять минут с конечной, до которой в быстром темпе можно было дойти за пять, иначе можно было рассчитывать только на собственные ноги.
«Брось, он не хочет тебя видеть», — шептал разум.
«Потому что ты сделала ему больно», — подсказало сердце.
Две девчонки в коротких плиссированных юбках и белых футболках вырулили со двора и с криком бросились к остановке. Они визжали, что не успеют уехать, и родители будут ругаться. Мне стоило пойти следом за ними, ускориться и выкинуть из головы Макса с его штормовым настроением.
Но я не могла этого сделать. Ноги будто приросли к старой тротуарной плите.
— Если он уехал, — под собственный рык я твёрдо зашагала обратно к набережной, — я его задушу. Найду и задушу.
На этот раз я аккуратно перемахнула через железный забор, огляделась по сторонам в поисках проезжающих автомобилей и перебежала через дорогу. Сквозь кусты виднелся сиротливый мужской силуэт. Он стоял рядом с мотоциклом, держал шлем в руках и не двигался.
Я обошла заросли справа, бесшумно подкралась к парню со спины и сухо спросила:
— Почему я должна уходить?
Макс нервно дёрнулся и обернулся. Он в удивлении вскинул брови, а после нахмурился.
— Почему я должна уходить? — повторила, на этот раз увереннее и твёрже.
— Потому что ты ничего не понимаешь, — на выдохе сказал он.
Да, действительно, не понимала. Происходящего. И того, что творилось в мыслях у Шошина. Разве нельзя было внятно ответить? Почему обязательно нужно говорить загадками и вести себя так, будто выиграл миллиард, и никто не должен знать?
— А вот я, например, не понимаю твоей реакции на любые мои высказывания! — рявкнула я.
Очень хотелось добавить много обидных слов. О том, что он отвратительно относится к брату. Что ведёт себя странно: то жарко, защищая и помогая, то холодно и отстранённо. Что не может объяснить нормально своё поведение. Что постоянно недоговаривает.
Я смолчала, чтобы не сделать хуже. Чтобы не сделать ему действительно больно. Ведь слова били сильнее всего.
— Что ты хочешь знать?
— У тебя резко испортилось настроение, как только мы заговорили о Денисе. Почему? Что плохого я сделала? — напирала я.
Парень отчаянно взвыл, изогнулся струной и от души швырнул шлем в кусты, от которых тот отпружинил и упал на газон. Он уставился на меня и замер. Его лицо превратилось в маску, и он наконец заговорил:
— Ты ничего не делаешь, в этом и проблема.
— А что должна? — я сделала короткий шаг к парню и замерла. Боялась приближаться, но не потому, что он вёл себя странно. Почему-то я была уверена, что он безобиден. Зато не была уверена, что смогу держать себя в руках рядом с ним.