Надоедливый писк будильника заставил очнуться и сощуриться: солнце освещало всю комнату. Я едва повернула шею, которая тут же заныла. С подозрением окинула затуманенным взглядом всё вокруг и осознала, что уснула прямо в одежде. Причем настолько крепко, что лежала всю ночь в одной позе «солдатиком» с прижатым к груди телефоном.
Мозг отказывался работать, внутренняя система безопасности трубила о том, что без ещё пары часов отдыха организм может загнуться.
— Надо заняться спортом, — скривилась я от боли, поднимаясь с кровати.
Медленно, чтобы окончательно не развалиться, переодела джинсы на пижамные шорты, футболку — на лёгкий топ, сделала зарядку и собралась вновь завалиться спать. Едва моя голова коснулась подушки с блаженным тихим стоном, как в коридоре послышался шум.
Наверное, мама. Я едва не отключилась, но всё же взяла себя в руки и поднялась. Надо поговорить.
Из последних сил соскребла себя с кровати, приоткрыла дверь и выглянула. На пуфе сидела мама и сосредоточенно чистила салфетками старые лакированные туфли. Они уже потрескались, верхний слой местами слез, набойка скололась. Но новая пара обуви стояла в списке потребностей настолько далеко, что о ней можно было даже не вспоминать ближайших пару лет.
— Ты на работу? — прохрипела севшим голосом я.
Она вздрогнула, поправила сбившуюся бело-серую блузку и осмотрела меня хмурым взглядом.
— Куда же ещё. У тебя пар нет, что ли? — проворчала мама и продолжила чистить туфли. — Завтракать иди, всё остыло давно.
Шлёпая по холодному кафельному полу босыми ногами, я подошла к маме и присела на корточки рядом с ней. Я хотела, чтобы она не отводила взгляд, не пряталась за собственными страхами, как это обычно происходило.
Аккуратно взяла её ладонь в свои и прошептала едва слышно:
— Давай уедем.
В серых глазах появились неимоверная боль и печаль, резко сменившиеся арктическим холодом. Мама настойчиво высвободила руку, прокашлялась и строго ответила:
— Здесь наш дом.
— Здесь отец! — воскликнула в сердцах и прикусила язык.
Такие разговоры она пресекала быстро. Потому что не хотела рушить «семью», не хотела что-то менять. Правильно, менять — это всегда больно, неудобно и страшно. Но постоянно жить так, как «нужно», а не «хочется», намного страшнее.
— Он, между прочим, твой отец. Который тебя любит.
— И твой муж, — заставила я себя сказать без эмоций. Каждый раз, как вспоминала маму с разбитой губой или синяком, кровью обливалось именно моё сердце. От беспомощности. — А ещё он поехавший головой абьюзер, который рано или поздно тебя убьёт. Ты этого хочешь?
Бам!
Мама с силой ударила меня по щеке. От пощёчины перед глазами на мгновение потемнело и закружилась голова. Это было неожиданно, как ушат ледяной воды летним утром. Я осела на пол.
Впервые я проснулась и увидела то, чего не замечала раньше: мама настолько сильно боится перемен, что готова погрязнуть в этой трясине.
Серые глаза расширились от ужаса. Казалось, она и сама не ожидала, что поступит таким образом. Уподобится отцу.
— Если думаешь, что это заставит меня изменить мнение, — горечь слышалась в моём доселе спокойном голосе, — то ты ошиблась. Если считаешь, что отец изменится, то ты сумасшедшая. Я сделаю всё, чтобы в ближайшее время съехать отсюда.
— Он будет в ярости, — испуганно забормотала мама, — если ты уйдёшь. Разве ты не понимаешь, что он не может пережить смерть Оли?
Я прикрыла глаза, устало вздохнула и отползла к стене. Это всё равно что стучаться в давно закрытую дверь, затянутую паутиной. Я знала, что мне не откроют, но чёртова крохотная надежда на положительный исход не покидала душу. Поселилась в самом тёмном углу, разложила вещи и ждала.
— Мы все переживаем это! — воскликнула я обиженно.
— Но он по-другому, — настаивала мама. Она прикрыла лицо ладонями, сгорбилась и заговорила глухо: — Вспомни, как он любил Олю! Вспомни, к кому она всегда бегала жаловаться и делиться секретами! Он винит всех вокруг, а больше всего меня.