Он так вытянулся за последний год, так возмужал. Теперь за ним многие девчонки из драмкружка и не только бегают. А я его и мелким любила, между прочим, до того, как это стало мейнстримом.
Валентин опускает на меня васильковый взгляд, и я прячу влюбленные глаза в его груди. Руки против воли тянутся к нему. Сама не понимаю, зачем лапаю его значок «Звезда гимназии – за артистичность». Такие дают не каждому – только достигшим успеха ученикам. Его талант все признают. Марина Антоновна, руководитель нашего драмкружка, сама когда-то позвала Валентина, увидев исключительные способности в тогдашнем пятикласснике.
– Что там? – спрашивает он недоуменно.
Я делаю вид, что чищу его значок от въевшейся грязи. Ну, как чищу, измазываю собственным потом, который выделяется из меня литрами от волнения. Дуреха.
– Все, уже ничего, – в последний раз протираю эмалированный металл рукавом свитера и улыбаюсь виновато.
Валентин – любовь всей моей жизни, аж с пятого класса. Я и в драмкружок из-за него записалась. Хотя актриса из меня никакущая. Марина Антоновна в этом убедилась на самой первой нашей постановке, когда я все слова на сцене забыла, простояв целое действие камнем. С тех пор мне дают только эпизодические роли или вообще бессловесные. Зато загружают кучей другой работы: вожусь с реквизитом, костюмами, декорациями и административные обязанности теперь выполняю в помощь Марине Антоновне. Вечно как белка в колесе, но ничего, главное, что Валентин постоянно в моем поле зрения.
Только на спектакль для Хэллоуина мне выделили полноценную роль. Потому что там как раз нужен призрак, а это мое амплуа, и не нужно много говорить. Я не должна подвести группу, особенно Валентина. Буду стараться и отыграю на все тысячу процентов. Тем более, на репетициях теперь мы с ним будем чаще взаимодействовать. От предвкушения даже сердцу щекотно.
Кассирша столовой быстро расщепляет мои фантазии одним громогласным криком:
– Следующий.
Расплатившись, я оглядываю полный зал. Мне надо занять стол на всех пятерых. И я нахожу такой в самом центре. Спешу, пока не заняли. Компания топчется у кассы. Обсуждают прошедшую тему – «Преступление и наказание» Достоевского. Валентин любит классику и много в ней понимает.
Я сажусь во главе прямоугольного стола. Анжелика с Валентином по правому боку, Еловская с Кузьминым – по левому.
– Да они там все больные на голову, – Коростылева закатывает глаза, перемешивая соус от тефтелей с макаронами. – Этот бабулек топором рубит, эта собой торгует. Типа ради детей.
– Не все так просто, – фырчит Валентин, разделывая ножом и вилкой куриный шницель. – То, что творит Соня – это жертвенность. Мало кто на такое способен.
– Ой, тоже мне, святая грешница. Сонечка меня больше всего бесит. У нее даже фамилия приторная – Мармеладова. Все ее используют, а она и рада, потому что дура. Была бы поумнее, научилась бы сама себя использовать.
– Такой персонаж важен для истории, – спокойно парирует Валентин. – Она именно такой и должна быть, святее святых при всем своем несовершенстве, чтобы дать Раскольникову осознать свою порочность, а потом обратиться к Богу и вылечиться.
– Вылечиться? – Анжелика чуть ли не плюется едой в сидящую напротив Еловскую. – Скорее, заразиться верой.
– А мне Соня понравилась, – я наконец могу вступить в их беседу, хотя боюсь ляпнуть глупость и упасть в глазах Валентина. – Она так любит Раскольникова, на все ради него готова. Жертвует своей жизнью, зато они остаются вместе. По-моему, это сильно.
Валентин смотрит на меня с недоумением, Еловская и Кузьмин – с насмешками, а Анжелика – с ехидством и презрением.
– Ты как будто «Сумерки» читала, а не «Преступление и наказание». Только ванильные сопли собрала с поверхности, – замечает она.
Ребята за столом выдавливают смешки, и я заливаюсь жаром по самые скулы. Мой мир рушится. Все-таки следовало промолчать.
– Да нет, я… – бегаю глазами по жирной куче непонятно чего в пиале перед собой. Понятия не имею, что взяла и что буду есть. Похоже на мимозу, которую я не люблю. – Я о том, что… любовь… любовь – это… прекрасно… любовь исцеляет.
А мысленно бью себя по лбу.
Мда уж, капец глубокий анализ. Сопли сейчас из меня потекут, наверное, такие же ванильные.
Но мне нечего добавить. Я поняла, что трагедию Раскольникова не поняла. Да и не пыталась, если честно. Мы с мамой тоже бедно живем, тоже в кредит, но убивать банковских работников нам обеим не хочется.
– Достоевский в этом произведении много сложных тем поднимает. Вопросы социального неравенства, жертвенности, вседозволенности, несправедливости, религии, – Валентин увлеченно продолжает. И я ему благодарна, что он легко перекрыл мой позор, не стал зацикливаться и не дал Анжелике его посмаковать. Мой рыцарь.