В этот раз я даже не надеюсь отвоевать вкусняшку и плетусь в конце толпы. Мы с Ксюней удачно сходимся в потоке. Она смеется над моим и Славиным падением.
Столовая уже битком, когда мы до нее добираемся. Обычные столы и стулья убраны. К стенам прижаты высокие, узкие стойки, как барные. На них разложены закуски и расставлены напитки. Посуду нужно брать, где обычно. Только вместо потрескавшихся чашек и тарелок нас ждут пластиковые бокалы и приборы.
– Ксю! Ксю, я их добыл! – верещит Слава, подбегая к нам.
У него на тарелке те самые пирожные, аж две штуки. Он вручает сестре вилку. Она ничуть не удивляется и даже не благодарит его, будто так и надо.
– О, супер!
Сразу хапает одну пироженку и целиком засовывает в рот. Жует так смачно. Весь спектр наслаждения проявляется на довольном лице. Я сглатываю слюнки.
– Блин. Только не надо строить эти щенячьи глазки, – Бархатов косится на меня. Сам уже вооружился вилкой и держит наготове. Но его пирожное пока цело.
– Что? – я махаю рукой. – А, да нет…
– Ладно, на, – он сует мне и тарелку, и вилку. – Я их в прошлом году ел.
И отворачивается, скрестив руки. Я в шоке. Замираю на вечную секунду и гляжу на него во все глаза. Тарелку с пирожным и вилкой держу, как цари скипетр и державу на картинках из учебника истории. Не припомню случая, чтобы кто-нибудь еще был так ко мне добр и щедр.
– Не хочешь? – парень спрашивает с надеждой.
Ксюня улыбается.
– Хочу! – отвечаю моментально и хватаю пирожное с тарелки руками, без вилки. Еще не отошла от шока.
Кажется, я теперь зависима и все время ищу новой дозы стыда и смущения.
Сладость тает на языке. Я такого вкуса в жизни не испытывала. Ананас удачно разбавляет приторность. А кокос добавляет мягкости. Кайф длится всего несколько секунд, потому что от волнения я проглатываю пирожное, почти не прожевав. Там внутри вкусность смешивается с коктейлем чувств, которые я не могу разобрать. Все так запуталось.
Мне же надо познакомить его с Анжеликой.
– Вкусно? – Бархатов с тоской глядит на крошки, прилипшие к тарелке.
– Угу.
Я жую уже собственные губы, еще смакуя сладость во рту. И только через паузу догадываюсь его отблагодарить.
– Спасибо. Большое.
– Да не за что, – он снова легок и весел. Приподнимает шляпу, улыбаясь. Золотое свечение вокруг зрачка мне словно подмигивает.
Да, есть в его глазах… волшебство, что ли.
Бархатов резко меняет выражение на серьезное, даже сердитое.
– Кстати, Ксю, что с твоим лицом? Оно…
– Красивое? – Ксюня ведет плечами кокетливо и играет бровями.
Во мне просыпается гордость за ее макияж и прическу. Слава улыбается.
– Оно всегда красивое, – начинает ласково, а потом снова становится суровым. – Но сейчас чересчур.
Только у Ксюни опускаются уголки губ, как я вступаюсь. За нее и за свою работу.
– Ничего не чересчур! Это вечерний макияж. Вполне соответствует мероприятию.
Бархатов переводит на меня недоверчивый взгляд. Ксюня переманивает его обратно, обнимая меня за плечи.
– Это Лера меня накрасила. Скажи, классно? Мастерски!
Слава поджимает губы, выцеживая:
– Ну да, ну да.
Он растягивает Ксюнины щечки и мотает ее головой в стороны, разглядывая нюансы.
– Не спорю, на тридцатилетний юбилей было бы самое то. Но не в пятнадцать же.
– Ой! – взвываем мы с Ксюней одновременно.
Парень смеется и отпускает сестру наконец. Она отпихивает его еще дальше и отворачивается.
– Вау! – громко произносит Дегтярев.
Парень застывает в нескольких метрах от нас в толпе. Зачарован. Глаза лупит на Ксюню. В руке у него тоже тарелка с фирменным пирожным, но хватка ослабевает. Блюдо клонится набок, и пирожное скатывается вниз. Плюхается между лакированными носками его ботинок. Только тогда Дегтярев размораживается, смотрит вниз и тянет досадливо:
– Блииин. Я за него дрался, между прочим.
Покатые плечи опускаются.
– Выкуси победу, – отвечает Слава и разевает пасть от хохота.
Мы с Ксюней переглядываемся и тоже хихикаем. Дегтярев поднимает пирожное салфеткой и кладет обратно на тарелку, идя к нам.
– Надеюсь, ты не будешь это есть? – пугается Ксюня и таращит глаза на куски крема в грязи.
Парень принимает оскорбленный вид и возмущенно поднимает брови.
– Нет, конечно, – и глядит на испорченное лакомство, морщась, словно плачет. – Я, вообще-то, тебе его нес. Так за него боролся.
Ксюня смеется и хлопает его по плечу.