Мы доходим до актового зала без происшествий. За время нашего похода даже ни одна дверь не пострадала.
По коридорам снует народ: ученики, учителя. Все еще с напитками и закусками. В самом зале почти пусто. Слава заходит со служебного входа и ныряет в небольшую каморку без стен, которую ограждают от остального зала сцена, высокая стойка и куча оборудования.
Не знаю откуда, но на Славиной шее появляются наушники, едва он встает за пульт. Вся его фигура напряжена, лицо сердито. Движения оттого получаются резкими. Первый звук он сметает, перекрутив один из регуляторов. Мне приходится даже уши накрыть ладонями.
После этого парень подпрыгивает на месте несколько раз, тряся руками. Цилиндр скатывается набок. Я тянусь его поправить, чтобы не упал, и останавливаю тем самым Славу. Он хватается за шляпу первым и смотрит на меня молча. Думает точно не обо мне. А все равно неловко. Я отхожу и опираюсь на выступ стойки, склонив голову.
– Ты сказал, тебе оператор нужен? – хочется забить это зудящее чувство в груди, переключиться, поэтому спрашиваю первой.
– Да, – парень кивает и снова встает за пульт. – Это чуть позже. Сейчас настрою все.
Я никогда не понимала, как диджеи работают без компьютера, да еще с таким количеством всяких тумблеров, крутилок, кнопочек и других явно важных регуляторов, а на микшере, оказывается, есть собственный встроенный экран. Небольшой, но, кажется, информативный. Хотя Слава туда почти не смотрит. Он слушает. Иногда надевает наушники.
Когда звук становится стабильным, и из колонок в зал вытекает плавная мелодия, та самая из «Щелкунчика» в фирменной Барховской обработке, школьники подтягиваются. Буквально слетаются на музыку, как мухи на мед. И Бархатов сам расслабляется полностью. Мне так видится.
Я поэтому тоже расслабляюсь и улыбаюсь.
– Вот теперь надо поснимать, – говорит он абсолютно спокойным тоном, без всякого напряжения, и вручает мне смартфон с уже включенной камерой.
Я пугаюсь и не решаюсь принимать телефон в руки, вместе с обязанностями.
– А как снимать? Что снимать?
– Да просто наведи на меня камеру и все. Она сама все запишет.
Думаю, что поняла, и киваю. Наконец, беру телефон и делаю, как сказал Слава.
– Снимай только так, чтоб видно было, что я на микшере делаю, – он улыбается, и я невольно отвечаю тем же.
– Хорошо.
Мне приходится отойти на метр, чтобы камера смогла обозреть все: и Славу, и пульт, и каморку эту частично.
Парень показывает мне класс, и я включаю запись. Музыка играет. Он почти ее не трогает. Немного крутит что-то на эквалайзере. Я специально прислушиваюсь к звуку, но не чувствую разницы. Звук идет, как шел, без особых изменений, никаких резких басов или скрежета. Но диджей там что-то нахимичил. Покрутил не одну кнопочку.
Мне любопытно узнать, что именно он делает, но я почему-то не решаюсь спросить. Точнее, только заикаюсь, как Слава меня опережает:
– Ну, давай рассказывай, что слушаешь?
Я пугаюсь и выглядываю из-за его смартфона.
– А звук? Не слышно?
Он качает головой, не поднимая на меня взгляда.
– Не бойся, я все равно музыку наложу поверх. Звука не будет.
– Ааа, – киваю. – Хорошо.
Настает короткая пауза. Я просто забыла, что он спросил. Слава напоминает.
– Ну, так что слушаешь? Помимо великого меня, естественно.
Сам смеется, и меня смешит. Пока хихикаю, тяну время. Не знаю, стоит ли ему признаваться в истинных вкусах. Я, в принципе, могу слушать что угодно, лишь бы не напрягало. У меня не только МакSим в плейлисте. Просто остальных исполнителей я не запоминаю. Слушаю из каждого по две-три песни, не так, чтоб альбомами. А МакSим могу слушать вечно.
Все-таки решаюсь признаться. Слава удивлен, как и ожидалось. Даже поворачивает ко мне лицо.
– Максим? Сколько тебе лет? – отпрянув, снимает шляпу и улыбается извинительно. – Пардон, неприличный вопрос даме. Сколько раз ты оставалась на второй год?
Я закатываю глаза, хотя в душе смеюсь. Да, мне уже говорили, что я старомодна. Анжелика вдоволь наиздевалась над моей запоздалостью. Все равно песни МакSим актуальны во все возраста и эпохи. Они же про любовь. Кто бы что ни говорил, а это главное в жизни. Все ее испытывают или ищут. Или теряют. Или разрушают. В общем, тема всех касается, так или иначе. В каком бы веке мы ни жили. И голос у нее нежный, прям бальзам для ушей. И души.
Тем не менее я защищаюсь:
– Это уже классика!
Бархатов смеется и соглашается кивками.
– Честно, не помню ее хитов. Какая твоя любимая?