К Левтихиду же народ относился настолько неприязненно, что хотел даже выдать его эгинцам из-за этой истории с заложниками, которых он так хитроумно придумал отдать афинянам, питающим неистребимую ненависть к эгинцам. Судьба его висела на волоске в тот момент. К счастью для него, сами эгинцы в последний момент отказались по каким-то своим соображениям взять его в заложники. Тогда Левтихид был глубоко уязвлён этим решением граждан, в котором проявилось подлинное отношение к нему народа.
«Это знамение не сулит мне ничего хорошего, — продолжал свои невесёлые раздумья Левтихид, — я знаю, что оно значит — Дарий по наущению Демарата придёт в Грецию, и во всём обвинят его, Левтихида. Ненавистный Демарат! Даже находясь далеко, ты по-прежнему стоишь между мной и спартанским народом, между мной и Перкалой...» Рана его не заживала, он установил за Перкалой и её сыновьями неусыпный надзор. По крайней мере, он более не даст им быть вместе. О, если бы он мог завладеть Перкалой! Тогда бы его месть была осуществлена вполне.
Его размышления прервал неожиданный визит. Раб доложил, что его срочно хочет видеть Клеомен. Левтихид был поражён и встревожен. Не в обычае у спартанских царей, принадлежащих к двум враждующим ветвям Гераклидов, навещать друг друга дома, если к этому не принуждали чрезвычайные обстоятельства. Хотя в деле Демарата они были сообщниками и Левтихид был обязан Клеомену царством, их объединяла не дружба, а общая ненависть к Демарату. Оба царя в силу привычки не доверяли друг другу как соперники и антиподы. Деятельный, беспокойный Клеомен был полной противоположностью осторожному, расчётливому Левтихиду.
Клеомен, плотный, невысокий, но отлично сложенный, отличался своеобразной внешностью. Лицо его с резкими властными чертами можно было бы считать волевым, если бы не пухлый своевольный рот, выдававший человека сластолюбивого и распущенного в своих страстях. Острый взгляд с лёгким прищуром всегда был устремлён на собеседника с некоторой насмешкой, что всегда приводило Левтихида в ярость, который был занудлив и старался быть во всём правильным и хорошим, настоящим спартанцем — таким, каким его учили быть в школе. Его раздражали своеволие Клеомена и та лёгкость, с которой он мог пренебречь долгом ради своих страстей, а главное то — что все ему с такой же лёгкостью сходило с рук. Бывают такие счастливые натуры, которым позволительно — непонятно в силу каких причин — то, что абсолютно невозможно для других.
- Что привело тебя ко мне так неожиданно? — спросил Клеомена Левтихид.
Клеомен устремил на своего соправителя долгий, неподвижный взгляд — тот самый насмешливый и самоуверенный взгляд, который так раздражал Левтихида. Правда, сейчас его глаза, кажется, были несколько встревожены и более серьёзны, чем обычно.
- У меня для тебя интересное известие. Думаю, оно тебя позабавит. — Клеомен сделал драматическую паузу, стараясь произвести максимальный эффект. — Раскрылся наш обман с оракулом, — медленно и чётко проговорил он.
Левтихид замер на месте, поражённый и оглушённый услышанным, и остался стоять в неподвижной позе, будто пригвождённый к месту, не в силах произнести ни слова. «Вот к чему было это знамение, — пронеслось у него в голове, — как я раньше не догадался! Всё пропало», — внутренне он содрогнулся от ужаса при мысли, что скажут теперь эфоры. Но ещё более он страшился возмездия Аполлона. Змея несомненно была послана ему Пифийцем возвестить о грядущем наказании.
- Откуда-то стало известно, что мы подкупили пифию, — продолжал Клеомен. — Кобон, помогавший нам в этом деле, изгнан из Дельф. Кажется, он то и был причиной разоблачения. Однажды, изрядно напившись в трактире, он стал хвастать кому-то, что сумел скинуть законного царя Спарты, и смеялся над всеми пророчествами. Всё это дошло до жрецов, началось расследование, пифия Перилла лишена своего сана. — Клеомен перевёл дыхание и добавил решительно: — Я ухожу из Спарты немедленно, если хочешь, мы можем бежать вместе.
Левтихид молчал, он обдумывал своё положение, которое представлялось ему весьма незавидным.