Когда я так рассказываю об этом, может сложится впечатление, что я кофеголик. Это не так. Я пью редко. Я могу самостоятельно поддерживать себя, выживать, стараться быть в форме. Но когда силы на исходе, что еще может помочь?
Небо становится темным, тяжелым и грозовым. Оно опускается к земле, я ощущаю его затылком. Нечем дышать. На плечи наваливается тяжесть, ноги едва отрываются от пола. Шаркая ботинками, я бреду к подъезду (он поднимает руку с ключами, звенит ими). Открываю дверь, медленно, едва-едва касаясь ключей кончиками пальцев. Она распахивается медленно, тяжело, воздух тянется за ней, и меня несет в комнату этим могучим течением. Я — лишь тростинка, высохший тростник.
И там в комнате она. Эль. В темном шелковом платье. Свет фонарей, проникающий сквозь наше узкое окно, высвечивает темные круги под глазами. Она выглядит изможденной. Тени сгущаются, пол уходит из-под ног. Я спешу к кофеварке, но мои движения выглядят замедленными, словно я иду под водой. Эль провожает меня взглядом. Ты что опять собираешься пить? (передразнивает). За окном сверкает молния. Эль решительно встает, всплескивает руками. Поздно. Кружка уже наполняется темным. Я вдыхаю горький аромат. Он обжигает меня изнутри. Делаю первый глоток. Отлично. (На его лице появляется блаженная улыбка).
Наконец, открываю глаза. Платье Эль стремительно светлеет. Легкий ситец и нежные васильки на юбке. Она великолепна в гневе, как весенняя гроза. Глаза лучатся пронзительным светом. Каждое ее движение наполнено молодостью. За окном весеннее утро. Крошечная цветная птица поет у нас на подоконнике, а в саду цветут розы — комната наполнена их ароматом.
Еще глоток. Мне снова хочется жить. Эль выбивает чашку из моих рук, и она с мелодичным звоном падает на пол, раскалываясь на тысячу звонких кусочков. Эль расшвыривает их ногами, кричит. В каждом ее движении кипит страсть. (Он прикрывает глаза, поджимает губы, словно причмокивая. Вытягивается в кресле и убирает руки за голову.)
Когда мне становится совсем плохо, я пью кофе.
Говорит Эль
(Она — пушинка от одуванчика, которую порыв ветра вносит в комнату. Дверь за ней хлопает решительно и резко. Звук каблуков. Ее можно описывать только отрывистыми предложениями. Садится — нога на ногу, взгляд — два тлеющих уголька. Рука — убирает прядь, упавшую на лицо. Она — единый порыв. Описывать ее можно бесконечно. Любуюсь ей, как стихийным бедствием.)
И даже не начинайте! Я знаю, о чем вы хотите меня спросить. Везде, где появляется Стэн, на меня валятся эти дурацкие вопросы про кофе. (Прикладывает тонкий пальчик к губам, кривится и начинает передразнивать). Эль, почему ты не даешь бедненькому Стэну пить кофе? Эль, в этом же нет ничего страшного! Эль, это не наркотик, не алкоголь, просто крепкий напиток, который помогает ему жить.
(Она сжимает подлокотник, хмурит брови и смотрит на меня).
И вы, конечно, тоже поддались его обаянию. Дело в том, что... Нелегко быть жестокой. Я устала от этого. От того, что я, и только я, в ответе за его жизнь. Один неверный шаг и наше благополучие разрушено. Виновата в этом только я. Он вам, конечно, рассказал, как ему становится хорошо, когда он выпивает кофе. Все эти розы в саду, птичка на подоконнике. (Она презрительно фыркает и отворачивается). Поверьте, я слышу эту историю уже не в первый раз. На остальное у него, видимо, просто не хватает времени.
Он пьет кофе. Да-да, это очень романтично. Наступает весна, светлеет мое платье (она расправляет юбку, на которой и правда синие цветы). Он в эйфории. Но ненадолго. Начинает скакать давление. А у Стэночки, бедного бледненького Стэна, слабое сердце. Кровь течет из носа ручьями, он теряет сознание. Я вызываю скорую — там меня уже знают. Я звоню им по два-три раза в неделю. Два-три раза в неделю! И вот он под кислородной маской слабо улыбаясь строит ангела и говорит... (Манерно касается рукой светлых волос и искажает голос). О... Эль... Я был неправ... Пожалуйста, не разрешай мне впредь пить кофе... Я всегда-всегда теперь тебя буду слушаться. Ведь ты моя богиня. Ты меня приручила. (Фыркает особенно громко).
Я! Его! Не! Приручала! Почему я должна быть виноватой? Я устала от этих больниц, от взглядов врачей, от его ангельской жертвенности. А его мама? Это же вообще какой-то кошмар! Она готова обвинить меня во всех грехах. И каждый раз в больнице я сталкиваюсь с ней. (Она прижимает рук к груди и понижает голос). Эль! Как ты могла так поступить. Я доверила тебе самое ценное, что есть у меня в жизни...