Иосиф морщится, не отступая от двери.
— Давай разберёмся. Да, я написал эту несчастную книгу. Открытки — моя идея, а ещё чай, страницы книг, цветы и зеркало, — он не сводит с меня холодного, мёртвого взгляда. — Но я больше ничего не делал. Не я подменил пистолет.
Да, конечно, я взяла и поверила настоящему лжецу!
— Я хочу помочь, — говорит он.
В руках у него ничего нет, не прячет же он ещё один настоящий пистолет в кармане. Но я не могу оставаться в одной комнате с убийцей — если только это не сцена в очередной пьесе.
Бросаюсь на него, пытаясь вырваться из архива, а Иосиф отступает с дороги. Вылетаю в коридор, чуть не врезаюсь в стену, сворачиваю к выходу.
— Стой! — этого ещё не хватало. — Я правда хочу тебе помочь!
Как именно? Пристрелить меня, зарезать, отравить тем, что он носит в термосе? Подвесить на верёвке к балке под потолком?! Иллюзия снова станет реальностью, и смерть-смерть-смерть ждёт меня за поворотом.
Я у гримёрок, а он не отстаёт. Не знаю, что ему нужно, но уверена в одном: пора бежать. Я наизусть выучила путь к выходу, могу проделать его в полной темноте. И очень кстати, потому что свет неожиданно гаснет.
Будто я уже умерла.
Стена врезается в плечо. Слышу шаги и дыхание, совсем рядом. Выставляю руки вперёд, кричу:
— Зачем ты это сделал?!
— Выключил свет на ходу? Я что, по-твоему, волшебник?
Пытаюсь ответить, но дыхание срывается. Он где-то рядом, вытянутая рука наталкивается на чужое плечо, с губ слетает крик:
— Отойди от меня!
— Ладно. Знаешь, ты очень нервная.
— Меня хотят убить, — тычу пальцем в темноту, пытаясь пятиться к выходу. — Ты хочешь!
— В этом ты ошибаешься.
— А кто тогда?! У тебя эти открытки, и…
Закрываю глаза. Какая разница, темнота не может стать более непроницаемой. Иосиф делает глубокий вдох и повторяет тем же спокойным голосом:
— Я правда оставлял открытки и делал некоторые… вещи. Но я не хотел тебя убивать. Я не знаю, кто выключает свет, подбрасывает головы, играет в странные игры. — Мои пальцы дрожат. — Но я хочу помочь.
Я не могу. Иллюзии рушатся, одна за другой. Дружелюбный, пусть и холодный, уборщик оказывается тайным злодеем. Смерть, разыгрываемая на сцене, становится реальностью. Что, если я подпущу его слишком близко, а он превратится в Отелло, в убийцу из «Тела в библиотеке», в петлю, затянутую на шее?
— Я тебе не верю!
— Могу тебя понять. Давай я всё объясню, а ты решишь, вру я или нет.
Хотела бы я получить какие-то объяснения, очень. Но не собираюсь слушать их в полной темноте!
Словно услышав мои мысли, включается свет. Зажмуриваю глаза на пару секунд, а когда открываю — Иосиф щурится, стоя у стены напротив. Свет вызывает волну эйфории — темнота оказалась очередной иллюзией. Я жива! Может, поэтому я отвечаю:
— Ладно. Я выслушаю тебя, но не здесь.
— Как скажешь, — вскидывает руки он.
Мы сидим на лавочке у фонтана напротив театра. Здесь много людей, света, и всё равно я отодвигаюсь на другой конец. Иосиф спрашивает:
— С чего начать? Я никогда не умел придумывать начала.
— Так ты написал ту книгу?
Я хочу убедиться. А он опускает взгляд.
— Я написал несколько книг. «Убийство перед объективом» — первая и единственная опубликованная.
— О, ты настоящий писатель? Никогда о тебе не слышала.
— Писателю трудно стать популярным. Не проще, чем актрисе, — на секунду он вскидывает на меня глаза. — «Убийство» опубликовали, но читатели не торопились её раскупать. Мне нужна была реклама. И тогда меня нашла Ольга.
Чувствую, ничем хорошим это не кончится.
— Она наобещала мне всякого, сказала, после пьесы к книге проснётся интерес, и подсунула контракт, — он усмехается, но без капли радости. — Мало того, что я денег не получил, так она ещё и оставила за собой право переделать книгу.
— Да, она сильно всё поменяла.
— Сильно?! — На нас оборачиваются прохожие. — Она прирезала её! Кастрировала! Выкинула половину персонажей, оставила одну сюжетную линию, и ту сделала тупой. Она обещала, будет куча актёров, роскошная постановка, — а вы играете вчетвером!
— У нас проблемы с бюджетом, — я сейчас звучу как она. — А при чём здесь работа уборщиком? И открытки?
— Что ж, я пытался бороться. В суд подавал, но тщетно. Договор она составила хороший, — он понижает голос. — И тогда мне в голову пришёл план сорвать спектакль.
— И ты устроился к нам, — заканчиваю реплику я.
— Да. Сначала посылал ей открытки, каждый день, а потом решил идти дальше. По документам здесь работает мой друг, у нас имена одинаковые. Моей матери нравился Бродский, его — Мандельштам, — снова мимолётная улыбка. — Я сбрил бороду, сменил очки на линзы. Никто меня не узнал.