— Ты умер!
— Я не умер.
Пауза. Пытаюсь понять хоть что-то. И быстро, пока он не успел спохватиться, подхожу вплотную, тыкая Игоря пальцем в грудь.
Туда, где вчера была рана.
Ойкнув, он проливает кофе, роняет книгу, лезет в карман за платком. Помочь бы ему, но замираю, гадая, не сошла ли я с ума. Может, триста двадцать третий труп стал фатальным для психики?
— Теперь все подумают, я напился и пролил что-то на себя! А сегодня первая репетиция. Что я скажу Ольге?
— Что ты не умер, — выдаю я.
Не знаю, чего во мне больше: непонимания или облегчения, что Игорь жив. Что она осталась на сцене, где ей и место. Мне бы посидеть в тишине, успокоиться, но в зале появляется Ольга.
Сегодня мы начинаем разбирать новую пьесу. Алсу выходит из-за кулис, Петя чуть не опаздывает, но успевает в последнюю минуту. Ролей больше, чем постоянного состава, и Ольга смогла выбить у владельца средства ещё на одну актрису. Кажется, мы работали вместе — Надя? Наташа?
— Я Настя, — говорит она, опускаясь на соседний стул.
Почти угадала.
Ольга раздаёт копии пьесы, отпечатанные на старых черновиках. Я появляюсь в первом акте, чтобы быстренько умереть, а потом мелькаю в виде безмолвного призрака. Всё, как я люблю.
Обычно репетиции с чтением текста проходят гладко. Я откидываюсь на спинку стула, смотрю, как Петя перебирает листы, Игорь делает пометки, а Алсу качает головой в такт чтению. Слушаю голоса, которые на разные лады рассказывают историю, и иногда, очень редко, присоединяюсь к ним.
Моё дело — смерть.
Но не сегодня. Сегодня я смотрю на Игоря. Прикрываясь листами с пьесой, щипаю себя за бедро — не сплю ли? Я видела его мёртвое — мёртвое ли? — тело. Почему я не проверила пульс? Не прикоснулась к холодной руке?
— Лана, тут будет твой выход, — Ольга заглядывает в опустевшую кружку чая. — Давайте сделаем перерыв.
На лицах актёров тут же появляются новые эмоции, будто духи, которыми те были одержимы, покинули их. Алсу и Настя тянут на кухню, чтобы выпить кофе, но я качаю головой. С губ срывается оправдание о туалете.
Куда я, конечно, не иду.
Я крадусь к душевой по полутёмным коридорам театра. Для экономии свет сильно приглушён, погасшие лампочки редко меняют. Дверь, наверное, заперта, но я дёргаю за ручку, и она отворяется.
Внутри тоже темно, кафель поблёскивает в луче, падающем из двери. Петя бы точно сказал, что здесь водятся призраки. Но я не притворялась бы мёртвой несколько раз в неделю, если бы верила в потустороннюю чушь.
Поэтому я щёлкаю выключателем и иду к последней кабинке. Дёргаю за шторку, мотаю головой, избавляясь от образа окровавленного Игоря. Может, на полу остались пятна?
Дверь хлопает за спиной. Оборачиваюсь, вспоминая каждую пьесу про маньяков, каждое убийство в закрытой комнате. Кто это: вампир в самом белом гриме, который найдётся в гримёрке? Человек с бутафорским ножом?
Всего лишь уборщик.
Несколько секунд я разглядываю серую толстовку, ведро с водой и швабру в руке. Выглядит как реквизит — но в нашей постановке нет роли уборщика.
— Вы кто?
— Никто, — он с шумом опускает швабру в ведро. — То есть новый уборщик.
Не знала, что могу удивиться ещё сильнее.
— А как же?
Не могу назвать её имя, потому что оно вызывает страх. Эта женщина, она ведёт себя так, словно здание принадлежит ей, нападает на всех, кто посмел оставить хоть одно пятнышко, даже ссорится со зрителями. Я со своими реками крови стала её любимой жертвой. Из-за одной уборщицы я не хотела продлевать контракт в труппе Ольги. Но вот она…
— Уволилась, — говорит он. — Теперь я буду подтирать за вами кровь.
Надеюсь, в его голосе сарказм, а не злость.
— Вчера тут наследили, да? — подхватываю я.
— Да, жутко. Я сначала подумал, вы на самом деле кого-то убили.
Эта фраза моментально заставляет напрячься. Будто сейчас — кульминация третьего акта, и надо отыграть лучшую смерть, которая может случиться. Стараясь держать голос естественным, спрашиваю:
— Вы о чём?
Оставляя швабру, он подходит к кабинке. Теперь мы можем рассмотреть друг друга: он — мои волосы, отпущенные чуть ниже плеч — так легче носить парики, — и сухую от вечного использования грима кожу. Я — его тёмные кудри, мешки под глазами и царапины от неаккуратного бритья. Вытянув руку, уборщик показывает на красные пятна в щелях между плиткой, едва заметные.
— Я так и не понял, настоящая или фальшивая.
Никогда не думала, что буду радоваться каплям крови. Губы расползаются в улыбку: я не сумасшедшая! Это не галлюцинации! Не знаю, что сказать, а он смотрит на меня без эмоций на лице. И вдруг выдаёт: