— Чтобы ты меня отравил?
— Плохая шутка. — Он следует за мной, не отставая. — Я думал, мы с этим покончили. Я тебя провожу.
— Мне не пять лет. Оставь меня в покое!
Мне удаётся добраться до дома, пусть асфальт и идёт волнами. Ключи заедают в замке. Выпить бы побольше воды и упасть на диван. Там, наверное, лежат листы с пьесой, но плевать. Щёлкаю выключателем. На стену падает тень.
К люстре привязана петля.
Почему это не труп? Не кровь?
Почему петля?!
Не понимаю, как оказалась на полу, забившись в угол. Она бы висела там. Смотрела бы на меня своими закатившимися, выпученными глазами.
Но её здесь нет.
Глава 9: Беспокойство о потенциальной убийце
Рука нашаривает телефон в кармане. Искать нужный номер приходится долго, но лишь бы не смотреть, лишь бы не думать о ней. Голос в трубке холодный, с нотками насмешки:
— Тебе уже пять лет?
— Помоги мне, — поднимаю голову, но тут же опускаю снова, до боли зажмурившись. — Помоги.
Он приходит так быстро, будто караулил рядом. Приносит стул, снимает петлю с люстры. Находит на кухне растворимый кофе и, наверное, высыпает в банку половину пачки — крепость сбивает с ног. С кружкой в руке я подхожу к петле, которая превратилась в безобидную верёвку, лежащую на полу. Касаюсь её. Настоящая.
— Странный ход, — говорит Иосиф, распахивая окно. — Я покурю?
— Да, конечно.
— Раньше они использовали кровь и трупы, а теперь виселица, ещё и пустая. Какие-то «Десять негритят».
— Нет, — говорю я. — Это важно.
Он выпускает дым в сторону улицы. Сажусь на диван среди разбросанных страниц пьесы. Петля свернулась на полу, готовая наброситься в любую секунду. Если бы я рассказывала это со сцены, где настоящей смерти нет, моей первой репликой стало бы:
— Мне было четырнадцать, и я любила розыгрыши.
Иосиф молчит. Мысли путаются; кофе, страх и алкоголь сражаются в голове.
Я любила повеселиться. Рукоять от ножа, приклеенная к футболке, и кетчуп — готов труп с ножевым. Две сдвинутых парты, скатерть с дыркой, больше кетчупа — и вот отрезанная голова посередине стола.
Наконец, самый сложный трюк.
Я прочитала про него в сети. Две верёвки: страховочная прячется под одеждой, фальшивая затягивается на шее. Маму вызвали к директрисе, и она неделю со мной не разговаривала. Зато в школе я стала знаменитостью. О трюке говорили все.
Все.
— Мы даже не общались. Она была на пару классов младше. Но захотела повторить.
Я была осторожна. Я всегда знала, иллюзии требуют терпения и подготовки. Выбирала крепкую страховочную верёвку, а ту, что на шее, перебрасывала через балку, не завязывая.
Она же сделала настоящую петлю, ещё и крепко привязала к перекладине в раздевалке спортзала. Если бы я знала, остановила бы её.
Но мне рассказали, когда всё было кончено.
— Страховочная верёвка порвалась.
— Она умерла?
— В муках. Двенадцатилетняя девочка. Потому что хотела повторить мой трюк.
Он гасит окурок; я сижу, не сводя взгляда с верёвки. Иосиф опускается рядом и неожиданно говорит:
— Вот почему ты этим занимаешься? Умираешь на сцене?
— Что? Нет. Я просто больше ничего не умею. — Но он продолжает смотреть на меня, и приходится сказать правду: — И поэтому, да. Я хочу сохранять контроль. Чтобы я сама решала, как и когда умирать.
Он кивает и протягивает ладонь. Держась за чужую руку, неожиданно тёплую, говорю:
— Я стараюсь не вспоминать о ней. Это в прошлом. Я не виновата.
— Но кто-то так не думает, — свободной рукой он указывает на верёвку. — Это не случайность.
— Я знаю.
Несколько минут мы сидим в тишине. Петля на полу, в ней могла бы висеть та девочка. А я и не помню, как её звали. Не хочу помнить.
Наконец Иосиф говорит:
— Тебе стоило рассказать раньше.
— Я никому не рассказывала. Никогда, — мотаю головой. — И зачем?
— Зачем? — он сжимает мою руку. — Это важно! У нас есть мотив, мы знаем, где надо искать. По театру разгуливает кто-то, связанный с твоим прошлым. Осталось вычислить его. Или её.
— Но как?
Трудно понять, говорит за меня алкоголь или усталость. Хочу упасть и не шевелиться. Желательно на чём-то мягком, а не листах пьесы. А он продолжает:
— Предоставь это мне. Я умею искать информацию.
— Ладно.
Отпустив мою руку, он встаёт с дивана:
— Запрись. А лучше — смени замки: они же проникли в твою квартиру. Нам нужно поторопиться.
— Почему это?
Он вскидывает бровь.
— До премьеры осталось три дня. Тик-так, тик-так.
Следующим утром меня накрывает похмелье — и паранойя.
Опустошая вторую бутылку воды, я слежу за Игорем, радость которого куда-то испарилась. Он со мной не разговаривает: утыкается в Тургенева, морща лоб. Зато от его кофейного стаканчика правда пахнет кофе.