Чем ближе премьера, тем более нервной становится Ольга. Она пьёт так много чая, что я беспокоюсь за здоровье бедняжки. Беспокоиться о своей потенциальной убийце — не слишком нормально, но когда это мои отношения со смертью были нормальными?
Ради неё стараюсь играть как можно лучше — и живые сцены тоже. Послушно падаю на пол, когда Алсу стреляет из многократно проверенного пластикового пистолета, со скоростью ветра надеваю парик. Вера помогает, почти не задевая кожу острыми заколками.
Её присутствие немного успокаивает: разговоры о костюмах, реквизите и новой марке фальшивой крови, холодный пакетик с которой спрятан у меня под платьем, отвлекают от мыслей о смерти. Выхватив пистолет у Алсу, Вера ловко раскручивает его на пальце и целится в Петю.
По обрывкам разговоров выясняю: они вместе работают над той короткометражкой про демонов. Вера делает костюмы, Петя получил роль.
Кто мог взять его на главную роль, пусть и в малобюджетном любительском фильме? Но иногда, стоит Вере выстрелить из фальшивого пистолета, он дёргается и оседает на пол так натурально. Я не справилась бы лучше.
Слишком натурально для Пети, которого из трёх театральных школ выгнали.
Быть может, это показывается Главный Демон. Прячется ли за улыбкой оскал, а за радостными искрами в глазах — адские огоньки? Стоит выяснить.
Забыв об Алсу, я преследую Петю каждый раз, когда он уходит со сцены.
К сожалению — или к счастью, не хочу верить, что Петя тут главный злодей, — он не делает ничего необычного. Заходит в туалет, отдыхает в гримёрке, бегает по поручениям сестры. Я не раз теряю его, оказываясь в одиночестве в запутанных коридорах театра, где в каждую секунду может погаснуть свет, а из-за угла появится рука с пистолетом, заряженным совсем не бутафорскими пулями.
Но в мрачном лабиринте есть несколько островков безопасности. Сцена, где из пластикового пистолета никогда не вылетит пуля, а каждый раз, испустив последний вздох, я встаю, и мы начинаем заново. Наша гримёрка, запертая на ключ.
И архив.
Пока Иосиф копается в бумагах, я сижу с чашкой чая и прислушиваюсь к шагам в коридоре. То Ольга пройдёт, с грохотом впечатывая каблуки в пол. То Вера пролетит на бесшумных подошвах кед, или Алсу остановится за углом, болтая по телефону с очередным агентом. Не могу представить никого из них, вставляющую пули в бутафорский пистолет. Когда я говорю об этом, Иосиф отвечает:
— И всё же, кто-то из них это сделал.
— Или ты, — бросаю я.
Оторвавшись от пожелтевших листов с чертежами, он говорит:
— Я думал, мы прошли этот этап. Лучше посмотри сюда.
Чихая от пыли, пытаюсь понять, какой именно фрагмент лабиринта они хотели изобразить.
— А что это?
— Кабинет директора, который сейчас занимает Ольга. Помнишь про потайные ходы?
— Ещё бы.
— Я нашёл ещё одну секретную дверь. Через шкаф в кабинете можно пройти в соседнюю комнату, — Иосиф забирает чертёж и едва заметно хмурится; наверное, для него это выражение крайней напряжённости. — Интересно, он ещё работает?
Потайной ход для бегства, тайная дверь в кабинете. Странный был парень, как и его театр.
— Дверь могли использовать, — продолжает он, — чтобы подбросить тебе голову в тот, первый раз.
— А как они пробрались ко мне домой?
— Не говори, что ты никогда не оставляла рюкзак с ключами в гримёрной на пару часов.
С этим нельзя поспорить. Он неожиданно переводит тему:
— Что ты помнишь о девочке, которая повесилась? Я нашёл пару новостей в сети, но ничего больше.
Ничего больше и не было. Никто не хотел говорить об этом: ни учителя, ни мои родители, ни её родня. Я встречала её семью однажды, около кабинета директора. Нет, не хочу вспоминать. Я похоронила это, как меня хоронили на сцене десятки раз.
— Это прошлое.
— Это прошлое хочет тебя убить.
Тоже сложно поспорить. Пытаюсь вернуться в тот день: что я чувствовала, когда реальность затянула на шее петлю? Та девочка, память сама стёрла её лицо, или я так старалась забыть? Мысленно тянусь к ней: «Прости, спасти тебя не получится, но я хотя бы пойму, почему это происходит сейчас» — и чуть не пропускаю его слова:
— …завтра.
— Что, прости?
Иосиф откладывает папку с чертежами и повторяет:
— Спектакль завтра, а мы ничего не поняли.
— Может, ещё успеем.
Эта реплика — отвратительно фальшивая. Хорошо, Ольги нет рядом — она бы такой разнос устроила.
А он осторожно спрашивает:
— Ты можешь не выходить на сцену?
Не холодно, а именно осторожно. Не могу сдержать улыбку. К тому же на этот вопрос легко ответить:
— Ты знаешь, что нет. Только там я могу не бояться.