Не знаю, что сказать. Смотрю, запрокинув голову, сощурив слезящиеся глаза. Короткие, яркие волосы, похудевшее лицо… Старшеклассница, с которой мы сталкивались в школьных коридорах.
Я слишком хорошо старалась её забыть.
— Нас будут искать, — говорит Иосиф, поднимаясь на ноги. — Весь театр перероют.
— Удачи! Крышка люка — звуконепроницаемая, а на официальных планах его нет. Положу сверху новый ковёр, и всё.
— Зачем?! — вырывается у меня.
Вера делает глубокий вдох.
— Ты реально не в курсе?
— Нет, — у меня нет сценария на такой случай. Но дело не в этом.
Мои привыкшие к свету глаза заметили самое важное. Тонкие перекладины лестницы, ведущей наверх. Если я смогу забраться по ним в глупом, грязном платье, всё закончится. Темнота рассеется, станет безобидной иллюзией.
— Мне жаль твою сестру! — кричу наверх, надеясь, что это её отвлечёт.
— Вот как, — Вера наклоняется сильнее. — Её одну? А нашу бабушку, у которой сердечный приступ прямо на похоронах случился? Маму, которая до смерти жила на антидепрессантах? Отца, который не вынес всего этого и ушёл? Их тебе жаль?!
— Да! — отвечаю я. Ладони ложатся на холодные перекладины. — Я не хотела.
— Ничего тебе не жаль! — эхо голоса Веры сбивает с ног. — Ты ходила в школу, как обычно! Тебе было плевать. Наша семья развалилась, и всё из-за тебя!
Поднимаюсь на вторую ступеньку. Вера неожиданно начинает плакать, пытаясь вцепиться себе в волосы.
— Когда я встретила тебя на том театральном фестивале, то не поверила. Ты продолжала свои трюки со смертью. Моя сестра умерла, а ты продолжала!
Я помню тот день: мы работали с труппой, которая ставила Шекспира. Джульетта, Гертруда, Офелия — за кого я только не умирала. Вера подошла ко мне познакомиться, сказала, в театре, где она работает, есть вакансия.
— Когда я увидела тебя, поняла, что не могу. Не могу забыть. Отпустить.
— Зачем так много сложностей? — Иосиф подталкивает меня наверх. — Эти поддельные смерти? Почему сразу не взяться за шокер или пистолет?
— Ты же любишь розыгрыши! — кричит она. — Я и решила разыграть тебя. Усыпить Игоря, подбросить голову Ольги, всё так просто.
Я уже на четвёртой ступени, а она продолжает:
— Мне нравилось смотреть, как ты мечешься. Выключать свет, наблюдать из-за угла, прислушиваясь к твоей панике, — Вера прожигает меня взглядом. — А теперь ты сдохнешь в этом подвале.
Ускоряю движения, руки до боли сжимают перекладины. Я успею, успею!
— Моя сестра задыхалась, умирала одна в той раздевалке. У тебя хотя бы будет компания, — она бросает взгляд на Иосифа и берётся за ручку крышки.
— Подожди! — пытаюсь воззвать к её разуму. — Я не виновата! Я не просила никого повторять за мной, и твою сестру тоже. Да я вообще не думала об этом! Это ужасно, но я ничего не могла сделать.
Пару секунд мы смотрим друг на друга. Я надеюсь, Вера отпустит крышку и отойдёт в сторону. Сможет принять смерть или найти способ справляться с ней, который не включает в себя убийства других.
Только свои.
А она отвечает:
— У меня остались пауки. После спектакля приду и запущу сюда парочку.
Крышка захлопывается, погружая нас в темноту.
— С убеждением у тебя так себе, — говорит Иосиф.
Позволяю рукам расслабиться и чуть не падаю на мокрое дно колодца снова. Вот и всё. Какая это смерть, триста тридцать седьмая? Даже не юбилейная. Как это будет — медленно или быстро? У меня закончится воздух, его так мало, особенно для двоих пленников каменного…
— Отойди от стены.
— Зачем? — говорю тихо: кислород надо экономить. Почему он не может сесть и умереть спокойно?
— Потому что я ищу рычаг, — отвечает Иосиф.
— Ты можешь открыть люк? — воздух неожиданно находится.
Он отстраняет меня и начинает ощупывать стену.
— Не люк. Проход, соединённый с канализацией.
— Откуда ты… — Вспоминаю спокойные дни наверху. — Документы из архива, да?
— Не одна Вера нашла что-то интересное на планах. Раньше актёры и зрители запрещённых спектаклей сбегали через подвал. Не слишком изысканно, но лучше, чем арест, — рядом раздаётся скрежет. — Нашёл!
Я чувствую дуновение свежего воздуха. Сталкиваясь плечами, мы бросаемся в проход, слишком узкий даже для ребёнка.
— Механизм заело, — шипит Иосиф. — Он лет пятьдесят простоял без движения.
Вдыхаю полной грудью. Нет, не собираюсь умирать в темноте долго и мучительно, а ещё и без зрителей.
— Толкай.
Мы наваливаемся на дверь. Напрягаю мышцы и корю себя, что не пошла с Алсу в тренажёрный зал, а она звала, много раз. Ноги в чулках скользят, по лбу течёт пот, размывая грим, но дверь поддаётся, медленно и неохотно, поддаётся нам!