Наслушавшись, как окружавшие католики говорили о силе той или иной статуи или изображения Пресвятой Девы, Хосе Энрикес во время ежедневной молитвы начал время от времени отпускать комментарии по поводу опасности поклонения изображениям вместо поклонения Богу. Шутка ли – один из шахтеров даже станцевал для Девы танец. Культ статуй казался Энрикесу одновременно и забавным, и оскорбительным. В конце концов, это одна из десяти заповедей: не сотвори себе кумира. На горе Синай Господь явился Моисею и настрого заповедовал не поклоняться рукотворным предметам. Со временем Энрикес выразит свое мнение способом, который покажется оскорбительным некоторым шахтерам. «До определенного момента Хосе хотел лишь поделиться с нами своей верой, – вспоминал Омар Рейгадас. – Но потом он начал отрицать существование святых. Я тоже не верю в святых, но я уважаю все религии. Люди разных вер приходили молиться, даже некоторые атеисты хотели приобщиться к молитве. И там было множество людей, почитавших Деву Канделарии, которая, как говорят, заботится о шахтерах. Так что когда дон Хосе начал выступать против святых и поклонения изображениям, люди обиделись». В свое оправдание Энрикес возразил: «Я ни на кого не нападал. Выражал ли я свое мнение? Да. Потому что сказано в Писании: “не сотвори себе кумира”».
Виктор Сеговия, никогда прежде не отличавшийся религиозностью, любил посещать неформальную подземную церковь, пастором в которой служил Хосе Энрикес. Но даже ему не понравилось направление, которое приобрели их службы. Он рассказал, как однажды в сентябре он отправился на дневное служение и увидел, как Осман Арайя, уже полностью оправившийся от голода, вошел в религиозный транс. Вдохновленный пастором-евангелистом, он вскинул руки к потолку и «ощущал присутствие Божье». «Мне все меньше нравились дневные молитвы, потому что Осман начинал кричать и плакать, и это сразу напомнило мне те церкви, где люди плачут, прыгают и вопят», – писал Виктор. Ему все это казалось наигранным и странным, и все же он продолжал посещать ежедневные службы, которые вели Хосе и Осман, даже когда остальные перестали на них ходить.
Омар Рейгадас также ходил на молитвы и отмечал про себя отсутствующих: «Франклин Лобос начал молиться сам. Другие отходили в сторону, а были и те, кто совсем забыл о молитвах и просто слушал музыку».
Для Марио Сепульведы, который первый призвал всех к молитве пять недель назад, отсутствие товарищей-горняков на богослужениях стало очередным ударом. Раньше все тридцать три шахтера молились сообща, но прошло время, и теперь меньше дюжины людей стояло перед пастором и слушало Слово Божье. Марио видел, что братство, державшее их вместе, распадается, и стресс от подобного осознания заставил его уходить вниз, в более глубокую часть шахты, до отметки 44. Это одно из новых мест на шахте, и поэтому здесь опаснее, чем наверху. А кроме того, тут жарко и сыро из-за скопившейся воды. Подземный водоем и большое открытое пространство придают отметке 44 особо мистическую атмосферу. Марио оккупировал этот сырой угол шахты, назвав его своим «святым местом» (lugar sagrado), и прикатил туда несколько камней, чтобы построить алтарь и кафедру для проповедей. Теперь он в одиночку приходил сюда, читал псалмы из Библии и тренировался выступать на публике. На видео, которое шахтеры отправили на поверхность, Марио смотрит в камеру и обращается ко всему миру. Но в своем святилище он читал строки Библии и обращался к аудитории, которая существовала лишь в его воображении. Он практиковался, поскольку видел в этом свое будущее, – как только он выйдет из шахты, он станет оратором, будет путешествовать по миру и говорить о Боге, о силе и добродетели чилийских рабочих. В своих одиноких проповедях он рассказывал истории о велосипедных прогулках со своим сыном Франсиско, и о том, как ухаживал за своими лошадьми. Звук его голоса эхом возвращался к нему от каменных стен. Однако сейчас, 11 сентября, на тридцать седьмой день их заточения под землей, он спустился в пустую галерею, выточенную в камне, свою личную аудиторию, не для того, чтобы говорить, а для того, чтобы помолиться, собраться с мыслями и спросить у Господа, что можно сделать, чтобы вновь сковать распадающееся братство озлобленных людей. Марио точно знал, что это тридцать седьмой день под землей, поскольку с первых же суток вел отсчет на своей каске. Разлад среди горняков начался после того, как он сделал двадцать вторую отметку, а теперь, после тридцать седьмой, «я, плача, спустился сюда, моля Господа сделать меня сильнее, моля его явить нам свою волю. Поскольку насекомое, дьявол, кружит над нами».