Как потом вспоминал сам Марио, он злился на владельцев шахты, потому что именно они отвечают за безопасность рабочих. Он злился на тотальную несправедливость, ведь ему и без того в жизни пришлось несладко, а тут еще такое стряслось… Он медленно угаснет здесь от голода и нехватки свежего воздуха, в семистах метрах под поверхностью, в этом засушливом районе Чили далеко от дома, где остались его родные и близкие, для которых его смерть станет невосполнимой утратой.
По правде сказать, мысль о молитве посетила его несколько часов назад, во время беседы с Хосе Энрикесом – высоким лысеющим южанином, преданным прихожанином евангелической церкви. Так как Марио принадлежал секте свидетелей Иеговы, они вдвоем с Хосе составляли некатолическое меньшинство шахтеров. Еще до обвала они иногда разговаривали о религии. Как-то раз Марио показалось, что он видел привидение у того места, где погиб геолог Мануэль Вильягран, и счел нужным обсудить это с Хосе. И теперь, когда Марио злобно и агрессивно созвал обомлевших шахтеров на общую молитву, он повернулся к южанину и сказал:
– Хосе, мы все знаем, что ты добрый христианин. Ты нужен нам, чтобы вести службу. Ты не против?
С этого момента Хосе Энрикеса будут называть не иначе, как Пастором. Как только он открыл рот и начал произносить слова молитвы, все поняли, что он как никто другой знает, как говорить о Боге и как к нему обращаться. Энрикесу было пятьдесят четыре года. Работать в забое он начал еще в семидесятых годах, и за это время пережил целых пять крупных аварий. Две из них произошли на юге Чили, когда под завалом оказались погребены практически все из его смены. Однажды на его глазах разлетелась на куски монолитная скала, крепче которой, казалось, нельзя было и вообразить. А в другой раз произошла утечка угарного газа, который незаметно лишил его сознания и чуть было не убил. Эти случаи стали для него лучшим доказательством собственной уязвимости перед силами судьбы и геологии и еще больше укрепили его веру. Уже много лет он прилежно посещал церковь евангельских христиан в своем родном городе Талька на юге Чили.
– У нас своеобразный стиль молитвы, – предупредил Энрикес. – Я, конечно, могу повести службу, но если не хотите молиться так, как принято у нас, то пусть поведет кто-нибудь другой.
– Нет, Хосе, давай уж ты, – сказал Марио.
Энрикес встал на колени и велел всем остальным сделать то же самое, потому что во время молитвы нужно смирить свое сердце перед Всевышним.
– Мы не самые лучшие среди людей, но Господь милосерден к нам, – начал Энрикес.
Это были самые простые слова, но они тронули некоторых из присутствующих. No somos los mejores hombers. Мы не самые лучшие среди людей… Виктор Сеговия знал о своем пристрастии к алкоголю, а Виктор Замора о том, что вспыльчив. Педро Кортес в очередной раз вспомнил, каким плохим отцом он был для своей маленькой дочери. Он бросил ее мать и даже не удосуживался элементарно навещать их, хотя знал, какую боль он наносит своему ребенку.
– Господь наш, Иисус Христос, позволь нам приблизиться к священному престолу Твоей славы, – продолжал Энрикес. – Призри наши страдания. Мы все грешны и нуждаемся в Тебе.
К этому моменту уже почти все, кто находился возле Убежища или внутри него, стояли, преклонив колени. Они выглядели смиренными и маленькими перед Богом, и даже маленькими по сравнению с Хосе Энрикесом, который для чилийца отличался высоким ростом и тем более для шахтера. Внезапно все увидели в нем Божьего человека, и в этот трудный час его религиозность, которая обычно многих из смены А раздражала, стала тем самым необходимым лекарством для замурованных в каменной могиле.
– Укрепи нас и помоги нам в эту трудную минуту. Без Твоей помощи мы бессильны. Мы просим Тебя, Господь. Возьми эту ситуацию в свои руки и верши свою волю.
Стоя на коленях, все беззвучно повторяли про себя слова молитвы. Марио Сепульведа мысленно проговаривал знакомую с детства молитву «Отче наш», то и дело отходя от текста и путаясь в словах.