Но правда заключалась в том, что Эдисон и так был в некотором роде полоумным еще до того, как пришел на рудник. Причем он был не словоохотливым экстравертом, как Марио Сепульведа, а нелюдимым и мрачным типом. Не раз бывало, как во время смены кто-либо из шахтеров в сердцах называл Эдисона чокнутым из-за того, что тот постоянно нарушал правила техники безопасности, например тот их параграф, который запрещал перемещение по руднику в одиночку. Под землей такой поступок смерти подобен: свернув куда-нибудь, можно провалиться в расщелину, или вам на голову обрушится порода, а рядом не окажется никого, кто услыхал бы ваш придушенный крик о помощи. Из-за наплевательского отношения к собственной жизни, а также из-за одержимости, блестевшей в глазах, шахтер заработал себе прозвище Рэмбо, которым наградил его Алекс Вега. Пенья постоянно шатался по коридорам шахты в одиночку и грезил наяву в смертельно опасных лабиринтах, где однажды массивная плита обрушилась прямо на то место, которое он миновал мгновение тому.
Ожидая, пока не возобновится визг бура, Эдисон пребывал в мире физического и эмоционального уединения. Грохот камнепада, текстура стен с бесчисленными торчащими острыми кромками и усиливающаяся удушливая вонь нечистот подсказывали ему, что вместе со своими товарищами его отправили сюда в наказание. «Как может Господь так поступать с нами? – думал Эдисон. – Почему именно я? Почему мы все? Что я такого сделал?» И отсутствие света представлялось ему карой. «Темнота вокруг буквально убивала нас», – скажет он потом. Будучи электриком, Эдисон помог Ильянесу приволочь аккумулятор с лампочками, чтобы осветить Убежище и окружающую территорию. Но наступил момент, когда аккумулятор разрядился и мир вокруг вновь погрузился в темноту. «Именно тогда тебе начинается казаться, что ты попал в ад. Именно там, в темноте, и таится ад», – рассказывал он. На поверхности же Эдисон состоял в тех бурных отношениях, именуемых в просторечии также адом, когда по комнате летают предметы, а любовь и ненависть, которые разделяют двое людей, заставляют их страдать и унижать друг друга. Но только теперь Пенья оказался в настоящем аду, что стало для него совершенно очевидным, едва только вновь забрезжил слабый свет. Ему казалось, что он угодил в самое что ни на есть чистилище, каким его описывал некий набожный итальянский поэт в конце Темных веков. Повсюду были тела мужчин, спящих или бодрствующих, корчащихся в судорогах на кусках картона или непромокаемого брезента, с лицами, покрытыми разводами копоти и пота, в Убежище и рядом с ним, на уступах этого тоннеля, узкого каменного жерла, ведущего вниз, в преисподнюю, к огненному сердцу Земли. «Словом, картина была такая, что я решил: настал мой смертный час», – признавался впоследствии шахтер.