Начало второй части, где он описывает свой бред, – если бы я не знал, что есть «Новые миры», никогда бы на такое не решился. Мне было интересно, как далеко я смогу зайти в насилии над языком, пока не буду вынужден вернуться к обычному повествованию. Но я ни в коем случае не мог жертвовать убедительностью. До сих пор вспоминаю, с каким удовольствием громоздил всю эту пиротехнику. Так я показывал действие препарата. И то, что мы видим, как он действует, подчеркивает всю обреченность; соответственно, мы же знаем, что Саккетти неминуемо умрет. И каждое новое проявление его гениальности (если, конечно, мне удалось это передать) должно сопровождаться горьким послевкусием – ощущением, что все втуне.
В.: Как в «Цветах для Алджернона».
О.: Да. Я так и не смог, конечно, заставить себя прочесть этот роман. Сходство должно быть разительное. Оно и понятно, речь ведь и там, и там о гениальности.
<...>
В.: Когда читаешь «Концлагерь» и рассказ «Как белка в колесе», ощущение возникает похожее. И там, и там сидит человек один, стучит по клавишам машинки...
О.: Это одна из моих основных тем. Положение человека, который оказывается в одиночестве. Первый раз я экспериментировал с этой темой в рассказе «Спуск», довольно осторожно экспериментировал. «Как белка в колесе» – это я уже дал себе волю. Впрочем, у меня нет чувства, что тема исчерпана. Есть еще один уровень остранения... но это скорее уже для романа. Которым я и планирую заняться.
Самое увлекательное как раз в том, что писать с подобной точки зрения крайне трудно, почти невозможно. Действующее лицо всего одно. Таким образом предельно драматизируется вопрос писательского ремесла, самого акта письма: насколько осмысленны попытки общения на столь абстрактном уровне. «Как белка в колесе» – исключительно об этом. Тогда я впервые и осознал, что же делает Сэмюэль Беккет.
Книга наделала немало шума, однако из премий получила только австралийского «Дитмара»; сравнительно широкая публика заметила роман скорее при переиздании американским издательством «Даблдей» в 1972 году. Коллеги-литераторы восхитились в куда большей степени, порой восхищение принимало совсем уж экстравагантные формы. Так, например, Филип Дик в письме Дишу от 29 ноября 1972 года превозносил «Концлагерь» как «не просто лучший фантастический роман, который я читал в жизни: подумав, я понимаю, что это лучший роман как таковой». Но дело в том, что накануне Дик отправил первое из своих печально знаменитых писем ФБР, в котором сообщал, что имел беседу с представителем подпольной экстремистской группировки (возможно, неонацистской; конкретных подтверждений этому у него нет, но судя по тому, что самый известный его роман,
«Человек в высоком замке», является крайне антинацистским... и т. д.). Означенный представитель пытался убедить Дика вставлять в свои будущие книги упоминания о парезе – «новой, смертельной разновидности сифилиса, эпидемия которого уже захлестывает Соединенные Штаты, и это начало Третьей мировой войны, а правительство молчит»; если же Дик откажется, они уберут его (незаметно для окружающих) и продолжат выпускать книжки под его именем, с упоминанием пареза по всей форме. Тем не менее, Дик наотрез отказался, зато вскоре после разговора наткнулся на новый, широко распространяемый роман «Концлагерь», где парез упоминается именно в том ключе, собственно, является стержнем сюжета, и очевидно, что автор, некто Диш, поддался-таки на угрозы-посулы таинственной организации... Как же на это отреагировал сам Диш – когда соответствующие письма Дика были опубликованы в начале девяностых в третьем томе избранной переписки? На удивление мирно – в отличие от многих других персонажей параноидальных откровений Дика: филологов и литературных критиков левого направления, Станислава Лема и др.
В то время – в начале и середине семидесятых – Дик употреблял все что шевелится (кроме, разве что, героина), и у него окончательно поехала крыша. Творческой способности он даже в худшие моменты не терял, однако для него было все едино – что здоровый эгоист, что неисправимый баламут. Взять хоть эти его письма ФБР. Прилив вдохновения мог подвигнуть Дика то на глупую шалость (в конце-то концов, ФБР его письма проигнорировало), то на приличный роман. <...> Не исключено, что в моем случае им двигала чистая зависть, замаскированная под параноидальную фантазию. Я польщен, что мой роман показался ему настолько угрожающим, что он решил обратиться куда следует.