В последний год учебы в школе Слейда ей присудили премию Мэри Ришгиц за работу в живописи и премию Генри Тонкса за графику — редкий дубль! Премии вручал сам сэр Роджер де Грэй, президент Королевской Академии художеств. Салли относилась к немногочисленной группе выпускников, о которых говорили, что у них «есть будущее». «Нечто подобное, — уверяла Салли родителей, — говорят о лучших выпускниках каждый год, но для большинства из них все заканчивается работой в художественном отделе рекламного агентства или преподаванием рисования скучающим школярам где-нибудь в глубинке».
После выпуска Салли оказалась перед выбором: тоже согласиться на работу в рекламном агентстве, стать учителем или рискнуть и, собрав все свои самые удачные работы, попытаться устроить персональную выставку в какой-нибудь лондонской галерее.
Родители были твердо убеждены: у их дочери есть, конечно же, есть талант. «Но что могут знать родители, когда ты их единственный ребенок?» — думала Салли. Тем более что один из родителей — преподаватель музыки, а другой — бухгалтер, который сам же признал, что они ничего не смыслят в живописи, просто есть что-то, что им нравится — вот и все. Но, похоже, родители готовы были содержать ее еще год, если она (говоря молодежным языком) так «запала» на это.
Но что бы там ни твердили родители, Салли очень переживала: еще один год, когда она не будет ничего приносить в дом, окажется тяжким бременем для родителей. После долгих раздумий она заявила им: «Год, только один год. А потом, если мои картины окажутся недостаточно хороши или никто не изъявит желания выставить их у себя, я займусь поиском настоящей работы».
Следующие шесть месяцев Салли работала часы напролет: студенткой она и не предполагала, что способна на такое. За это время она написала двенадцать картин. Она никому их не показывала, опасаясь, что родители и друзья не скажут прямо, что они об этом думают. Салли решила собрать целую папку работ и выслушать самый строгий и беспристрастный приговор от кого-нибудь из владельцев галерей, или еще более строгий — от тех, кто покупает картины.
Салли всегда была заядлой читательницей и по-прежнему жадно проглатывала книги и монографии о самых разных художниках — от Беллини до Хокни. Чем больше она читала, тем больше убеждалась: как бы ни был одарен художник, упорство и преданность делу — вот что выделяет немногих преуспевших из множества потерпевших неудачу. И это заставляло ее работать еще настойчивей, Салли стала отказываться от приглашений на танцы и вечеринки — даже в выходные со старыми друзьями: все свое свободное время она проводила в галереях и музеях на художественных лекциях.
К одиннадцатому месяцу Салли закончила двадцать семь работ и все еще сомневалась, есть ли в них признаки настоящего таланта. Она чувствовала, что пришла пора дать другим возможность высказаться об этих картинах.
Салли долго и пристально разглядывала каждое из двадцати семи полотен, а на следующее утро сложила шесть из них в специальную папку для картин, которую родители подарили ей на прошлое Рождество, и присоединилась к пассажирам, направлявшимся из Севеноукса в Лондон.
Она начала свои поиски с Корк-стрит, где прошла по галереям, выставлявшим работы Бекона, Фрейда, Хокни, Данстона и Чедвика. Сама мысль о том, чтобы просто зайти туда, приводила ее в благоговейный трепет — а уж представить на суд хозяев свою жалкую мазню… И она понесла папку дальше, на пару кварталов к северу, на Кондуит-стрит. Салли сразу же узнала выставленные в витринах работы Джонса, Кэмпбелла, Взенски, Фринка и Паолоззи, после чего совсем упала духом и не осмелилась толкнуть входную дверь какой-нибудь из галерей.
Вечером девушка вернулась домой совершенно измученная, свою папку она за все это время так ни разу и не открыла. Салли впервые осознала, каково приходится автору, выслушивающему отказ за отказом. В ту ночь она не смогла уснуть. И пришла к выводу, что должна узнать правду о своих работах, какой бы оскорбительной она ни оказалась.
Следующим утром Салли вновь поехала в Лондон, но на этот раз направилась на Дьюк-стрит. Ее не интересовали галереи, выставлявшие старых мастеров, фламандские натюрморты и английские пейзажи. Пройдя пол-улицы, она свернула направо. Прошла еще немного и наконец остановилась у галереи Саймона Буше: там были выставлены скульптуры покойного Сидни Харпли и картины Мюриэль Пембертон, чей некролог она видела в «Индепендент» буквально несколько дней назад.
Собственно, мысль о смерти и привела ее к галерее Буше. Возможно, им нужен какой-то молодой автор, пыталась она убедить себя, кто-то, у кого вся карьера впереди.