Он стоял на пороге их дома в пять минут девятого. Супруги Лимпшем были уже в том возрасте, когда участие в войне исключается, и, по-видимому, даже не сознавали, что Генри какое-то время не участвовал в светской жизни. Несмотря на ограничения с продуктами, на столе было изобилие всего, что Генри любил прежде. Но самое главное было то, что среди гостей присутствовала молодая дама, не похожая на всех, кого он до этого видел. Хозяйка сказала, что ее зовут Виктория Кэмпбелл и что она дочь сидящего здесь же генерала сэра Ральфа Кохуна. Леди Лимпшем по секрету сообщила Генри, когда гостям подали перепелиные яйца, что у Виктории такой печальный вид, потому что ее муж погиб в боях на подступах к Берлину всего за несколько дней до капитуляции немцев. Генри впервые почувствовал себя виноватым, что не участвовал в войне.
Весь вечер он не сводил глаз с юной Виктории, чья классическая красота так хорошо гармонировала с умной и живой речью. Он боялся, что гости заметят его пристальный взгляд и поймут причину: эта тонкая девушка с темными волосами и высокими скулами была словно прекрасная статуя, которую ему хотелось погладить рукой. Ее колдовская улыбка, обращенная к собеседнику, тотчас вызывала ответную, и Генри изо всех сил старался, чтобы она улыбнулась ему. В первый раз в жизни он был безумно влюблен, и это было так ново и восхитительно.
Последовавший потом период ухаживания был необычным для Генри, потому что он не делал никаких особых попыток склонить Викторию принять его предложение. Он просто был милым и внимательным и, когда она перестала носить траур по мужу, попросил у отца Виктории руки его дочери. Генри был на седьмом небе от радости, когда сначала генерал, а потом Виктория дали свое согласие. После объявления в «Таймс» о помолвке они отпраздновали ее в узком кругу в его комнатах в отеле «Ритц». Присутствовали лишь 120 близких друзей, которые, очевидно, пришли к заключению, что суровая программа премьер-министра Эттли касательно бытовых ограничений является сильным преувеличением. Когда гости разошлись, Генри проводил Викторию домой на Белгрейв-мьюс. По дороге они обсуждали подробности свадебной церемонии и планы на медовый месяц.
— Все будет в самом лучшем виде, мой ангел, — говорил Генри, с восхищением глядя на темные волосы Виктории. — Обвенчаемся в Сент-Маргарет в Вестминстере и после приема в отеле «Ритц» поедем на вокзал, где нас встретит Фред, старший носильщик. Он никому не позволит отвезти наши вещи к последнему вагону «Золотой стрелы», все сделает сам. Надо всегда садиться в последний вагон, моя дорогая, — объяснял Генри, — чтобы никто из других пассажиров тебя не беспокоил.
На Викторию произвело большое впечатление то, что Генри мастерски справляется с бытовыми трудностями, несмотря на отсутствие Баркера. Затем Генри более пространно рассказал о дальнейшем.
— В вагоне нам подадут китайский чай и бутерброды с семгой, чтобы мы не скучали в пути до Дувра. На станции нас встретит Альберт, которого о нашем прибытии уведомит Фред. Он займется нашим багажом, но лишь тогда, когда все пассажиры сойдут с поезда. Альберт проводит нас до пристани и проследит, чтобы вещи подняли на борт. Мы тем временем выпьем шерри с капитаном, пока наш багаж перенесут в кабину номер три. Это не только самая большая и комфортабельная каюта на корабле, но она еще и находится в центре судна, так что в случае плохой погоды качка почти не заметна. А когда мы приплывем в Кале, в порту нас будет ждать Пьер. Он позаботится о том, чтобы мы сели в первый вагон экспресса «Золотая молния».
— Эта программа говорит о самом тщательном планировании, — сказала Виктория, выслушав рассказ своего будущего мужа о первом этапе свадебного путешествия, и посмотрела на Генри своими блестящими карими глазами.
— Я бы сказал, что это, скорее, традиция, чем организованная акция, — улыбнувшись, ответил Генри, шагая рука об руку с Викторией по дорожке через Гайд-парк. — Признаюсь, прежде Баркер держал все под пристальным наблюдением, чтобы исключить любые неприятные неожиданности. Во всяком случае, я всегда ехал в первом вагоне, чтобы первым сойти с поезда и чтобы никто не знал, что я в Париже. Кроме Раймона, конечно.
— Раймона?
— Это слуга моего отца. Раймон так им восхищался. Он организует для нас бутылку «Вдовы Клико» тридцать седьмого года и бутерброды с черной икрой, чтобы скрасить нашу поездку. Он также позаботится, чтобы в купе были удобные диваны для отдыха, моя дорогая.