Сигара опять потухла. Я чиркнул спичкой и поднес ее Эрику.
— Спасибо, мой мальчик. На чем я остановился? Ах да, на первой партии. Эдвард выиграл ее с небольшим преимуществом, и я подумал, что он, вероятно, не сосредоточился, не справился с расслабленным состоянием, когда ожидал соперника. Во второй партии кости выпали очень счастливо для Гарри, и он ее легко выиграл. С этого момента игра стала похожа на битву. При счете 11:9 в пользу Эдварда напряжение всех, кто следил за матчем, достигло предела. Я стал еще внимательнее наблюдать за игрой Эдварда и заметил, что он допускает маленькие погрешности, словно подыгрывая сопернику. Это мог заметить только опытный глаз. И я спросил себя, сколько таких маленьких ошибочек я раньше не заметил. Гарри выиграл девятую партию, и счет стал 18:17 в его пользу. В десятой я следил за каждым движением Эдварда и видел, как он, сделав два стремительных рывка, довел счет до 20. Одиннадцатую партию он проиграл, так что все должна была решить последняя. Люди стояли плотной стеной позади кресел, некоторые влезли на подоконники.
В зале было душно, пахло алкоголем и сигарами. Когда Гарри взял стаканчик с костями и начал трясти его, было слышно, как игральные кости стучат о стенки. Опять выпали счастливые числа для Гарри, и в последней партии Эдвард сделал одну маленькую ошибку, которую я, по крайней мере, сумел заметить. Этого было достаточно, чтобы Гарри стал победителем в клубном чемпионате. Все вместе с Эдвардом стоя аплодировали новому чемпиону.
— Неужели никто из присутствующих не догадался, что на самом деле произошло?
— Думаю, никто, — сказал Эрик. — В том числе и Гарри Ньюман. Потом все только и говорили, что Гарри никогда не играл так, как в тот раз, и что он по праву стал чемпионом, несмотря на ужасные неприятности, которые на него свалились.
— А что Эдвард?
— Сказал, что для него это был самый трудный матч после чемпионата в Монте-Карло и что он надеется взять реванш в будущем году.
— Но этого не случилось, — посмотрев на доску, сказал я. — Он никогда уже не выиграл клубный чемпионат.
— Конечно нет. После того как Рузвельт потребовал, чтобы мы помогали вам, парням из Англии, клубный чемпионат не проводился — до 1946 года. Эдвард тогда только пришел с войны и потерял всякий интерес к игре.
— А что Гарри?
— О, этот Гарри! Живет одним днем и не оглядывается на прошлое. В тот вечер он, должно быть, заключил десяток сделок. Через год он снова был наверху и даже нашел другую хитренькую блондинку.
— А что Эдвард говорит об этом теперь, спустя тридцать лет?
— Ты знаешь, для меня это остается загадкой по сей день. Я ни разу не слышал, чтобы он упомянул тот чемпионат.
Эрик наконец докурил сигару до конца и загасил ее в пепельнице, где не было даже следов пепла. Для меня это был сигнал, что ему пора отправляться домой. Он медленно и слегка покачиваясь встал, и я проводил его до дверей клуба.
— До свидания, мой мальчик. Когда завтра увидишь Эдварда, передай ему мои наилучшие пожелания. Помни, что играть с ним в нарды равносильно самоубийству.
На следующий день я уже стоял в вестибюле клуба за несколько минут до назначенного времени, так как не был уверен, к какой категории принадлежит Эдвард Шримптон: к появляющимся раньше или опаздывающим американцам. Он вошел в холл, когда часы пробили один раз. Ну что ж, нет правил без исключения. Эдвард предложил сразу подняться в обеденный зал: в половине третьего он должен быть в своем офисе на Уолл-стрит, где у него назначена деловая встреча. Мы вошли в уже полную кабину лифта, и я нажал кнопку «3». Двери лифта закрылись, словно меха старой концертины, и самый медленный лифт в Америке поднялся на третий этаж.
Когда мы вошли в зал, я невольно улыбнулся, увидев Гарри Ньюмана. Он снова орудовал ножом, разрезая бифштекс, а его блондинка жеманно ела салат. Гарри сделал широкий жест, приветствуя Эдварда Шримптона, который в ответ с улыбкой поклонился. Мы сели за столик в центре и стали изучать меню. Бифштекс и пирог с почками — два блюда, которые, наверное, подают в половине мужских клубов во всем мире. На узкой полоске белой бумаги — ее дал нам официант — Эдвард записал наш заказ своим ровным, разборчивым почерком.
Эдвард сразу спросил, как продвигаются мои дела с автором, и высказал интересное и глубокое мнение о ее ранних произведениях. Я старался внимательно слушать, хотя мои мысли были заняты тем, как расшевелить его, чтобы он рассказал о довоенном чемпионате. Во время ланча он ни разу не заговорил о себе, и я почти отчаялся. Наконец, поглядев на доску, я с наигранным простодушием сказал: