Natalie Stern
360 часов
Глава 1. Яичница на утюге
Самый абсурдный момент этого вторника случился в семь утра, когда я застала сына за жаркой яиц на утюге, точнее, на вертикальном паровом «Филипсе».
— Марк, — сказала я голосом человека, который уже видел всё. — Объясни мне физику процесса, тыкак собираешься снять яйцо с подошвы?
Это подростковое создание даже не обернулось.
— Мам, ты не понимаешь. — Его голос был как голос учителя, объясняющего, что Земля круглая. — Это для тиктока, флэшмоб «Завтрак без сковородки».
Я объяснила ему парой коротких фраз, что яйцо с химией никто есть не будет, а его номер не наберёт и ста просмотров. На что он ответил, что «это не для еды» и «мама, не мешай», и сделав пару фото, ушёл.
Конечно. Бардак, по его логике, должен был испариться сам.
Вот так мы и живём.
Муж Георгий уже три часа ставит сплит-системы по всему Монреалю. Выезжает в шесть, возвращается в девять, если пробки не съедят его заживо. Дома он падает на диван и выключается. Он просто исчез в канадской иммиграции — работа, «Костко», спать.
А вот трое детей совсем не исчезли. Старший Ваня спит до первой пары в колледже, средний уже отличился яйцами на утюге, а младшая София орёт песни в ванной своим колоратурным сопрано.
Да уж, хорошо им здесь.
А мне?
Всем говорю, что да, нам хорошо, всё отлично. А на самом деле просто выживаем. Я — Валерия, мне сорок три. И как признаться, что здесь в Канаде, мы все иммигранты на уровне школьников после окончания? Всем всё доказывай, справки по каждому чиху, и даже гавкнуть ни на кого нельзя — священные личные границы, полиция, справка в дело.
Раньше у нас была однокомнатная хрущёвка в Минске, 30 квадратов на пятерых человек. Сейчас четыре комнаты, паркет и газон, который никто не косит. Стало определенно лучше в быту, но не в семье.
Мы с Георгием сейчас только обмениваемся информацией: кто забрал детей, какой счёт оплатить. Брак? Да. Такой, выживающий в недрах канадской иммиграции, хотя фраза «логистический отдел» мне кажется ближе.
Когда хаос был локализован, я налила себе третью чашку холодного кофе и подошла к окну. Под окном енот упорно крутил колёсико мусорного бака с цифровым замком. А второй стоял рядом, иногда бегал вокруг первого кругами. У меня же мысли текли медленно и вяло. «Ага, даже у енотов есть моральная поддержка, и что он ему подсказывает? Код?»
Я вернулась в комнату, глянув мельком на своё пианино «Каваи» — чёрное, блестящее, потом на красный диплом консерватории. Зачем оно всё здесь? Всё равно нет времени играть. Для пианистки, а сейчас мамы, жены и человека без французского — это прошлая жизнь.
А здесь французский, который надо учить. Но хочется ли? Вот это вопрос. Но каждый день, когда дети засыпали, у меня не оставалось сил даже на спряжение глагола «être»
«Живи ради детей» — красивый лозунг, который на практике означает «делай всё для других». А для себя когда? Никогда.
Ладно, ждем перемен. Каких — кто его знает, но ждём.
Я подошла к столу и открыла ноутбук. Обычная рутина: счета, рассылки, скидки на то, что мне не нужно.
Но в тот день было кое-что новенькое.
Письмо от министерства иммиграции. Моё заявление на курс французского одобрили. Восемьсот долларов в месяц за то, чтобы учиться, пять дней в неделю и шесть часов в день.
Триста шестьдесят часов, когда я не буду мамой, женой, поваром, водителем. Серьёзно?
Я отставила кофе и закрыла ноутбук. Серый монреальский день вдруг обрёл перспективу.
Где-то там, через две недели, меня ждала новая партитура с незнакомыми знаками и учителями, чьих имён я тогда ещё не знала.
— Марк, — крикнула я в сторону гостиной. — У мамы будет восемьсот долларов.
Он даже не оторвался от компьютера.
— Круто, тогда купишь мне новый телефон? Ты же сама обещала, когда деньги появятся.
Вот. Даже утюг не задавал таких правильных вопросов.
Глава 2. Логистика бегства
Толпа в фойе школы напоминала не то съезд ООН в условиях форс-мажора, не то кадры из старого «Аэропорта», где все герои уже знают, что самолет обречен.
Индусы в аккуратных рубашках, филиппинки, сбившиеся в стайки и щебечущие, как испуганные птички, сикхи с величественными чалмами и усами, которым позавидовал бы сам Дали, грустные китайцы, сжимающие папки с документами так, будто это последнее, что связывает их с прежней жизнью.
Молодые арабы в обтягивающих майках, демонстрирующие бицепсы, которых не было видно под зимней одеждой шесть месяцев в году. И чернокожие ребята — очень много, они были повсюду, громче всех смеялись, перебрасываясь фразами на непонятном мне французском с такими дивными, певучими интонациями, что это больше походило на песню.