Я поймала себя на том, что полностью вовлечена. Забыла про объявление на ресепшене, про разбитое пианино, про усталость. Я просто играла. И учила слова.
И видела, как на задней парте, откинувшись на спинку стула, сидит Ги. Он наблюдал. Не за Жереми, а за нами. За классом. Его взгляд был сосредоточенным, аналитическим, но в нём читалось одобрение. Как будто он передавал эстафету и внимательно следил, чтобы её не уронили.
Когда урок закончился, Жереми объявил, что завтра в первой половине дня мы учим продукты, а на втором занятии будем «покупать еду» в импровизированном супермаркете, и нам нужно подготовить списки. Народ расходился возбуждённый, обсуждая, кто какую эмоцию изображал.
Я медленно собирала вещи, оттягивая момент, когда нужно будет идти к ресепшену.
Ги подошёл, когда почти все уже разошлись. Стоял у моей парты, чуть склонившись, чтобы не доминировать ростом.
— Сегодня утром кто-то играл на пианино. Что-то льющееся. Это были вы?
Английский. Снова английский со мной. Исключение — это только для меня? Или элемент методики?
Я повернулась, встретив его взгляд — прямой, без намёка на игру.
— Да, я. Это был этюд Шопена.
Он кивнул, как будто поставил галочку в невидимом чек-листе. И спросил без улыбки, чисто технически:
— И как вам инструмент?
Я посмотрела на него и вдруг почувствовала прилив той самой капризной усталости, что осталась после эмоциональных тренингов Жереми.
Ответила с лёгким, нарочитым высокомерием заскучавшей примадонны:
— Почти идеально. Но он слегка не настроен. И пара нот… отвечают не всегда. И педаль гудит — демпфера вовремя не закрываются.
Лицо Ги стало озабоченным, почти детским в своей искренней досаде.
— Вот как? А мы его из подвала доставали. Тянули вшестером — оно очень тяжёлое, струнное. Надеялись, что кто-то… кто умеет… сможет вот так поиграть.
Я пожала плечами. Что ещё добавить? Что инструменту нужен настройщик, много денег и тонна внимания? Нет. Пусть разбираются сами.
Ги внимательно посмотрел на меня как на человека, который только что выдал профессиональную оценку. Кивнул ещё раз, приняв информацию к сведению. Сказал «до завтра».
Я вышла из класса. Объявление на ресепшене вспомнилось с новой силой. На душе было странно: лёгкая паника от неизвестности и тёплый, живой след от экспромта Жереми. Внезапно эти четыре недели без Ги перестали казаться катастрофой. Они выглядели… как новый уровень игры. Где скуке объявлена война. И каждому в классе, кажется, предложили в этой войне своё оружие.
Глава 7. Огурец и тюбинги
Утро началось позже на тринадцать минут. Мы стайкой сгрудились у закрытой двери аудитории 27, молча и покорно, как овцы перед стрижкой. Ждали Ги или Жереми. Запах влажной одежды и терпкого кофе витал в воздухе.
За пару минут до звонка в коридор ворвался Жереми — не вошёл, а именно ворвался, словно его вынесло сквозняком из параллельной, более энергичной реальности.
— Ключ у Ги! Его пока нет, он будет к 8:45!
Он выпалил это, как сводку с фронта, и тут же оглядел нас, оценивая боевой дух. Эти пятнадцать минут ожидания под его началом внезапно перестали быть скучным прозябанием в коридоре. Они стали обещанием шоу.
И Жереми его устроил. Его энергия была невероятной, почти физически ощутимой. Он жонглировал вопросами, смехом, короткими историями с искусством профессионального стендапера, который знает, что зал — его.
— На следующей неделе — в настоящий супермаркет! — объявил он. — Будем покупать то, что я сегодня буду на доске рисовать. А потом, может быть, — экскурсия! Или пикник!
Я не удержалась:
— Пикник? В марте? В этой… слякоти? — я махнула рукой в сторону окна, за которым хлюпала серая жижа.
Жереми не смутился ни на секунду. Он бодро ткнул пальцем в потолок:
— Я внимательно слежу за прогнозом! Может, заледенеет! Тогда можно взять тюбинги и вниз с горки!
Мы засмеялись как сумасшедшие. Эта картина — наша разношёрстная иммигрантская толпа на тюбингах по обледеневшему монреальскому склону — была настолько абсурдной, что сломала последние остатки утренней сонливости.