— Что там?
— Просто открой. Я хотел отдать тебе лично.
Меня внезапно охватило бешенство. Да что он себе позволяет вообще? Приказы эти. «Открой». Эта канадская сволочь мучила меня больше года. Игнор на моё письмо «я не вещь» — и что сейчас? Снова суёт мне какую-то драгоценную дрянь и думает, что я всё стерплю?
Я глянула на него и, кажется, прожгла дыру у него на лбу.
— Ги, что там? Очередные деньги? Поездка в Монако? Билет на Шостаковича?
— Посмотри.
— Я ничего не буду смотреть.
Он молчал. Но меня уже несло. Слишком много накопилось, слишком унизительно он играл.
— Ты понимаешь, что ты делаешь? — мой голос был похож на холодное шипение. — Я думала, ты болеешь. А ты что? «Возьми это». Зачем мне оно? Что тебе от меня нужно?!
Ги сидел неподвижно. Только пальцы — сжал и разжал. Один раз.
— Я не бобёр, Ги, и не вещь. Со мной нужно говорить, понимаешь? С людьми нужно разговаривать.
Пауза.
— Ты не вещь, — сказал он медленно и тихо. — Никогда не была.
— Тогда зачем? Зачем это всё?
Он открыл рот. И ничего не сказал.
Вот тут-то меня и накрыло. Дыхание перехватило, воздух стал густым, просто не могла вдохнуть. Я стояла и понимала, что сейчас просто рухну.
Ги как-то моментально оказался рядом — даже не поняла как. То сидел за столом- и вот уже, его пиджак на моих плечах. Он накрыл меня им как одеялом.
И стал рядом.
А меня уже трясло по полной, плечи, тело. Я пыталась обнять себя, растереть руками. Но ничего не помогало. Дрожь шла откуда-то изнутри, холодная, липкая, как после коклюша, только хуже.
— Валерия? — голос Ги донёсся откуда-то издалека. — Тебе плохо?
Я попыталась сказать, что нормально, но из горла вырвался только какой-то жалкий звук.
Ги шагнул ко мне еще ближе, схватил за плечи и посмотрел в лицо.
— Ты замёрзла, ты вся ледяная.
— Всё хорошо… — выдавила я.
— Сядь сюда, — он кивнул на стул. — Не двигайся, я принесу воды.
Он усадил меня на стул, а сам отошёл к маленькому холодильнику в углу доставать воду. Открыл, протянул мне.
— Пей, маленькими глотками.
Я пила. Руки всё ещё тряслись, но уже слабее.
Он подошёл к окну. Смотрел на снег. И молчал. Молчание было физически давящим.
«Ну что же ты молчишь? Зачем это всё, если молчать? Как можно так мучить?»
Я позвала его:
— Ги…
Он даже не обернулся. Стоял как глыба.
Вот оно что.
Значит, уже не в первый раз.
Я должна была уйти. Молча встать, повесить его пиджак на стул и уйти. Как и все до меня. Как Катерина.
Где-то в груди стало очень больно, как иголкой кололи в одно место — унижение.
Какая же я идиотка. Сама ведь пришла сюда, сама решила принести этот зефир. Всё сама. А он знал и планировал этот спектакль унижения. Молча, по-канадски.
Но за что?
Я больше не могла сдерживаться. Слишком много всего было. Эти деньги. Холод. Это молчание. Тело отреагировало раньше.
Просто разревелась в голос. В его грёбаном пиджаке, в его кабинете. Вся тряслась, всхлипывала странно, с какими-то свистами. Слёзы текли ручьём, и я уже не могла остановиться.
И сквозь слёзы посмотрела на него. Ги стоял у окна и смотрел в пол — ноль жестов. Он даже не пытается утешить.
Потом поднял голову.
С лица соскочила эта маска инспектора, видно было, что он растерялся. И просто смотрел — такой чужой, всё ещё огромный и беспомощный. Он ничего не делал, только желваки на челюсти ходили ходуном.
Потом сделал шаг назад, к двери, взялся за ручку. Его пальцы дрожали, это было заметно, но он резко дёрнул ручку на себя и вышел.
Дверь закрылась с тихим щелчком.
Глава 57. Черные полосы и «Только мое»
Я не сразу поняла, что произошло. Сидела, смотрела на закрытую дверь, ждала. Минуту, две, десять. Он не вернулся.
Что, всё? Сам же просил прийти — и вот это? Столько времени потратила, оставила детей на Ваню, такси это, а он просто ушёл?
Зефира, видите ли, захотел, попрощаться. И конверт этот чумной совал. Да подавись ты. И конвертами своими, и зефиром.
Злость снова поднялась откуда-то из живота, горячая, тяжёлая, как расплавленный металл. И где он? Спрятался небось в другом крыле и носа не высунет.
Я встала, рванула дверь.
Ги стоял в коридоре, прислонившись спиной к стене, и смотрел в потолок.
Вот значит как. Сердце у него, видите ли. А у меня, значит, хворост в груди.
Нет уж. Не выйдет.
Я подлетела к нему и изо всей дури ткнула его в плечо. Он качнулся — всего на шаг. Но лицо.
Вот это было лицо.
Удивлённое: он как будто не понимал, как это вообще возможно — чтобы его, Ги, кто-то толкнул. Чтобы кто-то вообще посмел подойти так близко.