Зрелище ещё то, я вам скажу. Огромный человек, директор, который переводил без экзаменов и слал деньги через левые фонды, — и стоит в коридоре, по-детски хлопая глазами, как нашкодивший мальчишка.
— Что? — спросила я, не отступая. — Не ожидал? Думал, я уйду, да?
Он открыл рот. Закрыл.
— Ах, кто-то зашёл в твои священные личные границы, Ги? Переступил черту? И как тебе? Неприятно? А ты думал, только ты так можешь?
— Валерия, я…
— Что — ты? — перебила я. — Ты ушёл, пока я там ревела. В твоём кабинете, в твоём пиджаке. Ты же сам просил прийти. Сам. А теперь что?
Голос хриплый, злой. Такого я у себя ещё не слышала.
Он посмотрел на меня.
— Я не знал, что…
— Молчи! — заорала я. — Год молчал — молчи и дальше!
Голос сорвался, но я не останавливалась.
— Ты обращаешься со мной как с вещью, — меня уже просто уносило. — Перевёл — молчишь. Деньги дал — молчишь. А когда мне плохо — что? Уходишь. Потому что, конечно, не знаешь, что делать.
Он стоял, прислонившись к стене, и смотрел на меня. В глазах — растерянность. И что-то ещё. Страх? Боль? Я не понимала. И молчал. Идиот.
— Что я для тебя? — я почти просипела это, слёзы уже не давали дышать. — Экспонат в твоём классе?
И тут прорвало. Эта предательская солёная жидкость текла сама, я ничего не могла сделать.
— Так нельзя, Ги, — меня уже выворачивало этими словами наизнанку. — Это чепуха какая-то. Неуважение. Я не знаю, что это. Но это больно. Очень больно. Ты не можешь просто… когда плохо… нельзя уходить.
Слёзы текли по носу, по подбородку, капали чёрными каплями на мой белый пуловер. Я вытерла лицо рукавом. Размазала тушь по щеке, наверное. Да плевать.
И надо же случиться, что именно в этот момент из-за угла вышли Хусейн и Элен. Они о чём-то говорили, смеялись — и замерли на полуслове.
Увидели меня. Всю в разводах туши. Красную, точно. Я всегда краснею пятнами, когда реву.
Элен снова навесила на лицо эту маску жалостливого экзаменатора и сказала:
— О, наша пианистка прибыла. Может, салфетку?
А Хусейн резко перестал улыбаться и сделал пару быстрых шагов ко мне.
— Валерия? — он посмотрел на меня, потом на Ги. И снова на меня. — Ты чего? Всё в порядке?
И тут Ги сделал то, чего я от него не ожидала никогда.
Он шагнул.
Огромный, тяжёлый, как скала. Он шагнул и встал передо мной. Закрыл меня собой целиком, от плеч до колен, как стена.
— Всё в порядке, — сказал он. Голос такой жёсткий, директорский. — Идите.
Элен смотрела поверх его плеча. Пыталась разглядеть меня, но он сдвинулся ещё раз, не давая ей обзора.
— Ги, ей нужна салфетка.
— Я сказал: идите.
Хусейн положил руку Элен на плечо. Потянул её назад.
— Пошли, — сказал он тихо. — Мы хотели кофе.
Они ушли, завернула за угол, а потом стихли и шаги.
Ги стоял передо мной спиной ко мне, огромный такой, неподвижный. Я смотрела на его спину, на эти плечи. Он дышал тяжело, рвано и не поворачивался.
— Повернись, — сказала я тихо.
Он повернулся.
Мы стояли друг напротив друга в пустом коридоре, а за окном кружил снег.
— Зачем ты это сделал? — спросила я.
Он смотрел на меня. Долго. Потом сказал:
— Они не должны были видеть тебя такой.
— Почему?
— Потому что это только моё.
Я чуть не подавилась собственной слюной.
— Что — твоё?
Он шагнул ближе. Один шаг. Теперь между нами было меньше метра.
— Твои слёзы, — сказал он тихо. — Вот эти чёрные полосы на лице. Твоя злость. Это всё из-за меня, а значит, моё. Я не заслужил — но это моё. И я никому не дам на это смотреть.
Я смотрела на него, на его лицо. На глаза, в которых было что-то, чего я не видела никогда.
Собственность. Такая дикая, первобытная, что у меня перехватило дыхание.
— Ты просто… сумасшедший, Ги, — выдохнула я.
— Знаю.
— Ты не имеешь права… так говорить.
— Знаю.
— Ты вообще ни на что не имеешь права.
— Знаю.
Он стоял и смотрел на меня и просто принимал всё, что я говорила. И вдруг я поняла, что злость ушла. Не то чтобы ушла — скорее стекла куда-то в пол, как ртуть. Сразу стало легче дышать.
Ги стоял рядом со мной. Огромный, неуклюжий, молчаливый — и не уходил, как в тот раз. Просто стоял и смотрел, а потом перевёл взгляд на часы на стене.
— Через семь минут звонок, — сказал он. — Пойдём.
— Куда?
— В кабинет. Здесь неудобно говорить.
Я посмотрела на него. Вот как, даже говорить захотел. Как интересно. Но нет.