Он продолжал смотреть на меня своим этим тупым внимательным взглядом, а потом положил руку на спинку дивана, будто бы обнимая, но не касаясь. И замер.
А у меня почему-то возникло ощущение тёплого кокона. Странное ощущение полного покоя.
— В любом случае, — сказал он обычным, деловым тоном, — решение за тобой. Я не прошу ни о чём, просто информирую.
Конечно. Информирует он. И рука эта.
Нет, так не пойдёт. Надо спросить в лоб, пусть скажет сам. Я посмотрела ему прямо в глаза.
— Ги, чего ты хочешь от меня за всё это?
Он помолчал. Потом сказал:
— Я хочу, чтобы ты училась, чтобы стала доктором искусств. Чтобы мы были на равных, а не учитель и ученица. И если ты когда-нибудь захочешь зайти на кофе — просто поднимись на третий этаж.
Я замерла.
— Что?
— Кабинет 307. По средам и пятницам. Я там веду педагогику для иностранных студентов.
Я ошарашилась ещё больше.
— Ты что, устроился в этот университет?
— На полставки. Шесть часов в неделю.
— Зачем, Ги?!
Он не ответил. Только смотрел на меня спокойно, почти равнодушно, только руки чуть дрожали.
— Чтобы быть полезным. Если нужно.
Я молча смотрела на него. Он всё спланировал, как всегда. Ни одного лишнего слова, ни одного случайного шага. Моя докторантура, коллеги эти, его кабинет там по средам и пятницам. На всякий случай.
Короче, ясно уже — сам он не остановится. Надо сказать всё прямо, а то развёл тут марлезонский балет на год. Сейчас пару слов благодарности, и, надеюсь, он всё поймёт сам.
— Ги, я не возьму ничего. Спасибо тебе огромное за всё. Ты сделал то, чего никто даже половины не делал. Но, прости, не могу этого взять, ничего вообще. У меня семья и…
Тут эта пламенная речь прервалась, ибо я заметила кое-что необычное.
На столе лежали таблетки в синем блистере и ещё один флакончик с крошечными пилюлями, очень похожий на нитроглицерин.
Этого раньше не было.
Ги проследил мой взгляд. Встал — медленно, как будто через силу. Взял таблетки, засунул их в папку, а флакон — в карман. Движения были чужие, слегка заторможенные. Как у человека, который только что принял решение, а сам не рад.
— Не надо, — сказал он, не глядя на меня. Голос тихий и какой-то плоский что ли. — Не объясняй ничего, я всё знаю. У тебя семья, нет времени, и ты не хочешь ничего менять.
— Там просто…
— Иди домой, — сказал он. — К мужу и детям.
Он отвернулся от меня, стал смотреть на стену, потом в окно.
Я автоматически встала.
Ну вот и всё.
Его высокая массивная фигура выглядела тяжело и громоздко, и кабинет почему-то стал меньше в размерах. Сейчас он развернётся, скажет «передавайте привет мужу», откроет дверь и… финита ля комедия.
А он стоял и молча смотрел в окно. Минуту, больше? Потом повернулся и посмотрел на меня.
Я глянула на него — и у меня перехватило дыхание.
Его глаза…
Так на меня смотрели только однажды в жизни.
Тогда, в больнице, когда мама смотрела в последний раз из реанимации. Тот же взгляд — прощающий, любящий, бесконечно печальный. И я ничего не могла сделать. Ни тогда, ни сейчас.
Но он же не мама. А взгляд тот же.
Это было невозможно. Просто невозможно.
У меня перехватило дыхание.
— Ги, подожди, я ведь…
— Иди, Валерия. Иди, пока я не передумал.
У меня почему-то резко защипало в носу. Я начала кусать верхнюю губу — плакать было нельзя.
Просто нельзя.
И смотрела на него, на его лицо, на руки, которые дрожали. На эти грёбаные белые таблетки в синем блистере, край которых выглядывал из-под папки.
Ги стоял напротив и близко. Я чувствовала жар его тела, слышала его дыхание.
И не выдержала.
Просто ринулась к этому невозможному человеку, обхватила его всего — вместе с руками, прижимая их к телу, и не давая сделать ни малейшего движения.
Зарылась лицом в его рубашку, вдохнула запах — тот же запах, что и тогда, в столовой. Его кожа, кофе.
А он не шевелился, ни одного движения. Просто замер.
И вдруг его тело — огромное, тяжёлое, горячее — медленно начало вибрировать изнутри. Той самой дрожью, которую невозможно контролировать.
Я чувствовала её щекой, руками, всем своим телом. И знала, что это всё, что он может мне дать сейчас.
Нет, нельзя было уходить, точно не сейчас.
Его тепло текло в меня — через щёку, через руки, через каждую точку соприкосновения. И как будто держало своей тяжестью, этой дикой вибрацией, которая шла откуда-то изнутри.
Где-то животом почувствовала жёсткий край его ремня — прикосновение, от которого по ногам прошла горячая волна.