Он сжал мои пальцы чуть сильнее, поднёс к губам и просто дышал туда, а потом зашептал снова — я еле разбирала слова.
— Сюда скоро придут убирать. Поехали ко мне, я сделаю тебе грог, ты вся ледяная, поговорим, а потом — если захочешь — останешься.
Я молчала ибо в голове — тотальная пустота.
Он ждал секунду, две, и потом его пальцы снова дрогнули — нет, не задвигались, а сжались, как будто он сдерживался из последних сил.
— Валерия, — сказал он. Голос низкий, глухой. — Скажи что-нибудь.
Я не знала, что сказать. Я могла только ощущать его всего — эту тяжесть, его руки в моих волосах и этот древесный запах его одеколона, который, казалось, впечатался в самые клетки. Я чувствовала его кожей, дыханием, каждой точкой соприкосновения.
Но слов не было.
Тогда он отстранил мою голову назад, взял за подбородок, поднял лицо и посмотрел мне в глаза.
Катастрофа.
Чёрные зрачки с серым ободком — и столько боли, что я не могла дышать. Ему было больно сейчас, а я стояла, смотрела и ничем не могла помочь.
Но не могла и оторваться, просто молчала.
Тогда он провел пальцем по моей нижней губе — от уголка к центру, плотно, как будто хотел стереть остатки помады. Я почувствовала его кожу — сухую, горячую, чуть шершавую.
Посмотрел на свой палец, на красный след, который остался на подушечке и неожиданно медленно, не торопясь, размазал его большим пальцем по коже — как кровь.
Потом поднял глаза.
Серый обод пропал. Просто чёрные зрачки, как будто свет в комнате выключили, и там не было ничего — только моё отражение и пустота.
— Иди, — сказал он. Голос глухой, безжизненный. — Иди, Валерия. Если я сделаю то, что хочу, ты больше не придёшь никогда, а я хочу, чтобы ты пришла.
Он отпустил мои пальцы, отступил на шаг, потом повернулся к окну и встал спиной.
— Иди, — повторил он. — И возьми все конверты.
Я стояла, ничего не понимая. Смотрела на его спину, на то, как под рубашкой ходят лопатки, на зажатые плечи.
— Ты… — сказала я.
— Бери конверты, Валерия, пожалуйста. Бери всё и уходи.
Я как сомнамбула подошла к столу, сгребла два конверта и пошла к двери, кажется, засунула их в карман рюкзака.
Руки тряслись сильно, когда я попыталась открыть дверь. Открыла со второго раза, и вырвалось это:
— Прощай, Ги.
— Не прощай, — отозвался он. — Мы увидимся.
Я вышла. Дверь закрывалась медленно, на автоматическом доводчике, и в последнюю секунду я не выдержала — заглянула внутрь.
Он улыбался той самой мальчишеской улыбкой, которая была у него лишь однажды — в коридоре, когда он в первый раз попросил называть его «просто Ги».
Щёлкнул замок.
Я стояла и смотрела на эту дурацкую дверь ещё минуты три, потом медленно двинулась к черному ходу.
Вот это да.
У меня колотилось сердце, руки тоже не унимались, а теперь, кажется, ещё и ноги начали дрожать.
Сходила называется в школу — отдать конверты и зефир. Я злилась на себя и на него тоже, ибо если бы он не остановился, то я…
Не додумала.
Просто вышла из здания на этих трясущихся ногах, шла по улице, спотыкаясь, как пьяная. Какой-то сердобольный канадец подошёл спросил, всё ли в порядке. Я на автомате кивнула — он ушёл.
Шла вниз, даже не понимая, куда иду.
«Что это было?» — думала я. «Он ведь мог. Ждал год, докторантура эта. И ни разу, ни разу».
Я спускалась по лестнице вниз к бульвару, шаг, ещё шаг.
— Хотел, чтобы не унижали, — сказала я вслух. — И всё. Как странно.
Я остановилась на смотровой площадке, весь Ласаль был как на ладони. И тут я поняла, что хочу обратно, туда, в этот кокон, в его тепло.
…В кармане завибрировал телефон. Вначале три пропущенных от Вани — я просмотрела его сообщения.
«Мама, я сломался!! Ты можешь приехать?»
Жизнь. Зачем ты сейчас врываешься? Дай хоть немного побыть там, в кабинете, в этом тепле, ни о чём не думая.
Но нет.
Сразу же потоком: «Мама, телефон папиного автосервиса?» «Всё, не надо, меня эвакуируют»
Вздохнула, 19 лет парню, а все «Мама, мама». Ничего, разберется сам, не маленький.
А потом пошли смс от Горы.
«Лера, я в аэропорту, жду регистрацию».
«Маме операцию сделали, всё хорошо. Передаёт привет».
«Я тут колбасы той Слуцкой сухой купил, которую ты любишь. И сушёных груш взял — тётя Зоя передала, из печки, медовые. Скажи спасибо, еле уместил».
«Как ты, дети? Была у Ги?»
Гора, мой Гора. Он написал мне, сидя в белорусском аэропорту, ночью, вымотанный чужими операциями и Варварой.