И для чего всё это? Чтобы остановиться с этими чёрными зрачками и сказать: «Бери конверт и уходи»?
Такого не бывает. Расскажи кому — засмеют, скажут: «Ты всё выдумала».
А мне вдруг остро захотелось вернуться к нему в кабинет, и рассказать это всё. Сказать: «Да, Ги, я возьму этот Макгилл, я очень хочу учиться, это моя мечта уже лет двадцать. И ты просто не знаешь, какой ты потрясающий, что всё это сделал с документами, — я сама просто отчаялась».
Вывалить всё это ему. А он бы слушал, молчал и только смотрел на меня как на единственную женщину на земле. Свою.
…Гора. Наш с ним брак сейчас явно переживает не лучшие времена.
Я поёжилась — ветер хлестал порывами, выл вокруг, швыряя мне в лицо комки мокрого снега. Натянула капюшон, плотно затянула завязки и все смотрела на застывшую воду, на эти бешеные танцы ветра и снега и не могла решиться ни на что.
Меня раздирало внутри.
Боже помилуй, с кем бы посоветоваться?
Рассказать кому адекватному эту тупую ситуацию и просто услышать: да, такое бывает. Не надо жалеть, обвинять, не надо этого «ты же жена, да как ты можешь…», а просто выслушать спокойно и рассказать свое мнение.
Но никого рядом нет, как всегда.
Я дёрнулась позвонить Вике — может, она поймёт? Потом вспомнила, что она сама недавно пережила тяжелейший развод и ничего сейчас не может мне выдать, кроме своей боли. Нет, ей точно нельзя, не сейчас.
Может, Славе?
Ага, отлично. Слава женат, его жена и так ревнует после последнего концерта. Она докторант и умная женщина, но ей хотелось времени с мужем, а он проводил его на работе, со мной. Конечно, она скучала по нему, ревновала — не ко мне лично, а к времени, проведенному не с ней. Как же я её понимала.
Но Слава — единственный адекватный пока.
Может, всё же набрать?
Я глянула на часы — семь вечера. В Дубае сейчас три ночи, его жена под боком, а тут я со своими излияниями о Ги и муже. Нет, такого свинства я ему не устрою.
Может, случайный знакомый? Как в Беларуси, в поезде, попутчикам выговариваются?
Оглянулась — вокруг, несмотря на погоду, было много народа: четыре мамочки с колясками и слингами, чуть подальше — группа бегунов в спортивных шортах и без верха — и это при плюс трех тепла, а сзади орала группа школьников. Да уж, не Беларусь.
У каждого была компания, а я была одна.
Тотально одна.
С самого начала в этой далёкой чужой стране.
Память услужливо подсовывала куски из жизни, а я просто смотрела их как кино.
Первая, когда Ваня потерялся в горах на экскурсии, куда я потащила его, чтобы узнать канадскую природу, — я не знала, куда звонить, потому что страховки ещё не было.
Вторая — Марк в первый раз сказал: «Мама, у меня нет друзей», — а я не могла ему помочь, потому что у меня самой их не было. Иммигранты все переучиваются здесь по пять лет, работают плюс свои семьи. Какие там друзья — выжить бы.
Третья, где Софи требовала: «Мама, поговори со мной, ты вечно в телефоне», — а я уже как год пила снотворное, просто чтобы поспать пару часов ночью. И телефон был единственным, что давало какую-то передышку от её жалоб и криков на старших братьев.
Некстати вспомнила, как Гора в который раз говорил: «Потерпи ещё немного, пару лет — и всё наладится». А наутро снова уезжал на неделю в свою командировку, оставляя меня одну разгребать всё с детьми, едой, домом и всей этой грёбаной адской эмиграцией.
И вот наладилось.
Наладилось, конечно.
Я смотрела на чужой город, чужую жизнь, которую мы выбрали, потому что «там лучше».
Лучше, да, для мифической семьи, для мужа и детей.
А я где там? Шестерёнка, которая не имеет времени ни на что, кроме этой семьи.
И Ги это ощутил — он опытный педагог, взрослый человек, явно сам был одинок и молча бил своим вниманием ровно в эту дыру, которую уже не залатаешь. Упорно и монотонно, зная, что одиночество не подделаешь и не сыграешь, бил в эту пустоту, которую я сама не замечала. А он увидел и заполнил собой, не спрашивая разрешения.
Я встряхнула головой. Так что, может, закончить уже эту брачную тягомотину?
Развернулась и пошла к парку Форт-Роллан. Там маяк, холодные волны и чайки, которые смогут заглушить этот мой внутренний вой. Свернула влево, остановилась прямо напротив входных ворот.
Никого.
С трудом открыла створку — ржавая, тяжёлая, не открылась толком, но я втиснулась внутрь. Встала на дорожке, сжимая ключи от дома, который не был домом. В голове было пусто и шумно одновременно.
Гора был где-то далеко — в другом полушарии, в другой жизни. Но что-то держало. Долг? Привычка? Трое детей? Я не знала. Знала только, что мне плохо, а в браке так быть не должно. Или должно?