Все «потерпи и подожди».
Но вот муж почему-то не ждал, молча оставлял на меня эту семью и сваливал в закат, который каждый раз назывался по-разному. Работа, тренинги, деньги для семьи, реализация, «я же мужчина».
Но суть была одна.
Он жил вне семьи, имея эту семью под боком, он имел время жить для себя.
А я — нет.
Даже когда очень хотела и когда кто-то другой — чужой, странный, невозможный — сказал мне молчанием: «Ты можешь больше, вот тебе конверт, просто учись».
Я смотрела на воду. На эту серую изморозь снежных капель, которые ударялись о жидкую кашу растаявшего льда. На огромные серо-синие глыбы льда, которые паводком пригнало к берегу, — они лежали раздробленные, громадные, как в Антарктиде. Как и в моём сердце.
Конверты холодили пальцы даже через перчатки.
..А тот кокон. И как же он дрожал, какой бешеный жар от него шёл. Я поверила ему, этому сердцу, которое стучало как сумасшедшее и его словам «бери конверты и иди». Живой, одинокий, который мог взять всё и который смог отпустить.
Я стояла у ворот и смотрела на волны. Они бились о камни одинаково, долго, наверное, тысячи лет. А я не знала, что делать и просто закрыла глаза, чтобы не видеть этих волн, этого города, этой грёбаной жизни.
И сразу — его пальцы на моей шее.
Горячие, чуть шершавые, они жили там, зарывались в волосы — выныривали. Медленно, плотно, как будто боясь разорвать контакт, они опускались на ключицы — и возвращались.
Снова ощутила его большой палец, который двигался по губе от уголка к центру, медленно стирая помаду. Облизала губу не думая — ветер тут же захолодил влажную кожу.
Его рука на пояснице, просто прижал. Он был намного выше, и его ремень врезался в живот под рёбрами.
Я почувствовала его тогда — не ремень, а его самого, его плотность, тяжесть, и это почти внутри, во мне, и он это ощутил и прижал ещё сильнее. Это был разговор тел был без нас, и никто ничего не мог сделать.
Мне резко стало жарко, я сняла шапку, расстегнула куртку.
Всё тело вспомнило эту дрожь, как он вибрировал изнутри всем этим огромным, тяжёлым, горячим телом — и оно не могло остановиться.
С Горой такого не было никогда, даже в самом начале.
А его голос — грудной, тихий — прямо в кожу.
— Pas ici… Pas comme ça…
(Не здесь… Не так…)
— Tu mérites mieux.
(Ты заслужила больше.)
Голова отключилась сама впервые за много лет. Я отпустила контроль, а он что-то спрашивал, ждал.
Не надо было уходить тогда. Просто обнять — и всё, остальное он бы сделал сам. Как с книгами, с переводом и с этой чёртовой докторантурой. А я замерла в ступоре, и он не стал давить.
Рядом с ухом раздался пронзительный вскрик — раз, другой, ещё.
Я вздрогнула, открыла глаза и посмотрела: две серые чайки прыгали прямо у моих ног, видимо, считая меня частью пейзажа.
— Идиотка, — сказала я им. — Какая же я идиотка.
Чайки заорали в ответ, потом захлопали крыльями и ускакали. Им было всё равно, они просто жили — легко, свободно. А я — нет, был режим ожидания двадцать лет, и по сути, никому до этого не было никакого дела.
Кроме Ги.
Маяк впереди мигнул — раз, другой, его свет разрезал сумерки и погас.
Я развернулась и пошла прочь от маяка. Завтра прилетает Гора, а я не знала, что ему сказать.
Но впервые за двадцать лет брака мне было что сказать себе.
Глава 61. Маяк и черная дыра
Я сидела на холодном парапете у реки Святого Лаврентия.
Конверты от Ги прожигали рюкзак и требовали ответа. Как же хотелось взять эти билеты в новую жизнь… Чужие билеты, между прочим, к которым прилагался мужчина.
Так хочу ли я быть с Ги или нет?
Я перевела взгляд на замёрзшую реку.
Ветер дул с воды, пробирал до костей, чайки кричали, как ненормальные, а вдали снова начал мигать маяк — ритмично так: сначала один длинный свет, потом два коротких.
Ги хорош — горячий, бескорыстный, ждал год молча, всё делал. Только он явно захочет жить вместе, а это тот самый быт, которого я наелась досыта за двадцать лет брака.
И тут вспомнила, что он так ни разу и не спросил меня, чего хочу. Сделал мне будущее без моего участия. Ну эффектно, а?
Прямо женская мечта из романов — мужчина, который ничего не спрашивает, а всё решает сам. Идеально в книгах, а в жизни получилось страшно, как будто я дитя, у которого нет права голоса.
С ним всё ясно. А со мной?
Чего же я хочу на самом деле?
Непонятно.