Ладно, Лера, давай начнём с того, что точно не хочешь.
— Не хочу быть должной, — сказала вслух, чтобы ветер унёс. — И не хочу отношений, всей этой мути заново: убирать, готовить, стирать для кого-то. Не хочу быть любовницей точно, не моё, и семью бросать тоже не хочу. А хочу просто учиться.
Детский сад, но вот оно — чистое желание. И где там мужчины?
Значит, конверты не нужны. Вышлю прямо сейчас, благо почта ещё открыта.
А дальше время покажет.
Я достала телефон, нашла ближайшую почту — триста метров, отлично. Закинула рюкзак и осторожно пошла по скользким камням, слушая, как эти придурочные чайки орали вслед, будто издевались. Ну и ладно.
…На почте пахло пылью, и яркий свет резал глаза. Я клала конверты на весы, стрелка показала 426 грамм — неплохо для года чьей-то жизни. Женщина за стеклом спросила:
— Ценное?
Я кивнула, а она, мельком глянув на весы и даже не посмотрев на меня, быстро наклеила марки и бросила всё в холщовый мешок. Было даже слышно, как конверты стукнулись о дно. Всунула мне квитанцию, и я вышла.
Вызвала такси и сидела молча до самого дома. Мыслей не было никаких, просто смотрела в окно.
— Мадам, вы выходите?
Оглянулась, увидела знакомые занавески на окнах, просто буркнула «да, конечно» и вышла.
Ещё пару минут смотрела на пустую улицу, а потом нашла в телефоне «Гийом Бушар», закрыла глаза и нажала «вызов».
Он ответил после третьего гудка.
— Валерия?
По его голосу — такому мягкому, осторожному — я поняла, что он ждал.
— Ги, я должна тебе кое-что сказать. — Выдохнула. — Я долго думала и поняла, что не могу быть с тобой.
Он замолчал, потом шумно выдохнул.
— Почему?
— Потому что я не хочу бросать семью, понимаешь?
— Понимаю.
— И двойной жизни не хочу, это трудно мне, прости.
У меня задрожали губы, и стало трудно дышать.
— Не плачь, — сказал он.
— Я не плачу.
— Плачешь. У тебя голос меняется, ты дышишь по-другому. И ты сказала не всю правду.
Я медленно сделала вдох. Скажу как есть, какая разница уже.
— Ги, я просто хочу сама. Поступить, чтобы меня взяли, сама.
Он молчал, какой-то шорох — он что-то передвигал.
— Ты определилась, — сказал он как-то слишком спокойно, будто бы ждал этого ответа. — И это окончательно?
— Да, и я уже переслала оба конверта по почте.
— Валерия, — голос резко похолодел. — Какая почта? Я помогал тебе как ребёнку с этими документами, переводом, деньгами. Я убил столько времени — и ради кого? Ради тебя, которая говорит «уже переслала по почте».
Я замерла.
— Ги, но так будет честно.
Пауза. А потом его низкий свистящий голос.
— Ты не женщина, Валерия, ты просто чёрная дыра, которая засасывает всё — мои деньги, репутацию, чувства, жизнь, а потом говорит «я хочу сама».
У меня в голове резко зашумело, я просто не поверила своим ушам.
— Как ты сказал?
— Хочешь знать правду? — Он как будто не слышал. — У тебя просто не будет времени на эту возню с документами. Готовь дальше на кухне, в переднике.
Какой передник вообще? Я молчала в полном ступоре, это всё было чудовищно.
А Ги продолжал.
— Ты молчишь, знаешь, что я прав. Ладно, Валерия, играй дальше в свою «я сама». Прощай.
Звук клика в моём ухе — он отключился.
Ноги подкосились, и я опустилась на бордюр, прижимая телефон к уху, а там уже гудела пустота.
Горячая волна гнева разливалась в животе. Эта канадская свинья даже не спросила ни разу, хочу ли я того, что он давал. Его фантазия, его проекция — и это унижение.
Я ткнула в телефон, в его имя. Он ответил сразу.
— Что?
— Не прощай, Ги. Ты назвал меня дырой, верно? Очень по-профессорски, прекрасная речь, просто браво. Но есть вопрос.
Трубка молчала — он слушал.
— Ты спросил меня хоть раз: «Валерия, что ты хочешь?» Или твоя помощь значит, что я должна автоматом кидать мужа, детей и бежать к тебе?
— Я не спросил, потому что ты умирала, а у умирающего не спрашивают, спасти ли его. Его просто спасают.
— Никто не умирал. Обычное выживание, учёба. Но не в этом дело, а…
— Валерия…
— Не нужно перебивать. Это отсутствие границ, и ты это знаешь.
В трубке раздался выдох, потом снова мёртвая тишина.
— Ты влез в мою флешку без спроса, подделывал документы, деньги эти слал молча. Я это просила? Это сталкерство, Ги, которое ты прикрываешь «заботой».
Снова эта мёртвая тишина, а потом он заговорил так ровно, холодно:
— Ты думаешь, я не знал, что ты не просила? Знал. Но это не имело значения, потому что ты брала все конверты, а теперь говоришь «я не просила». Удобно.