— Брала, но вернула. И «удобно» — да, только тебе, Ги. Ты совал мне всё это без понимания от начала и до конца. Зачем?
— Между нами было понимание. Я делал, а ты молчала, улыбалась, приходила сама, целовала.
Я не могла вдохнуть, это был оживший кошмар.
— Так я ещё Элен улыбалась, и к Рози молчала и приходила, и Жереми целовала в щёку. Что, я им тоже что-то должна? Но не тайно и не молча.
— Это был наш общий язык, Валерия — молча, с тайной. Мы не могли открыто, как все. Это был бы харассмент.
Потрясающе. Вот это да, логика.
— Так ты же проходил тренинг по харассменту, Ги. Там было слайдом номер три, кажется: «Молчание — не согласие, а отсутствие отказа — не разрешение». Все учителя это проходят в Монреале, это обязательно. Ты знал и всё равно делал ровно то, что запрещено.
Голос в трубке внезапно стал спокойным.
— Это одно и то же. Ты могла не приходить, могла уйти с дивана, но ты не ушла. Ты осталась и сама расстегнула джемпер, не я.
— Да мне было жалко тебя, Ги. Ты ведь сам просил попрощаться, а я как под гипнозом расстегнула те пуговицы. Ты что, не видел разницу? И вообще, ты не мой отец и не имеешь права решать за меня. Хотя я благодарна, что ты сдержался.
Гробовая тишина на другом конце длилась секунд десять, а потом его страшный голос, на грани шипения:
— Лучше бы я взял тебя тогда в школе. Но там были люди.
У меня всё оборвалось.
— Ты что… жалеешь… что не «взял» тогда? И остановился, что кто-то мог войти и что жалоба?
Долгая тишина, а потом он выдохнул и сказал так спокойно, будто речь шла о погоде:
— А ты думала, из-за тебя?
Я закрыла глаза. Вот оно, вылезло всё. Его годичная забота, его любовь. Он боялся потерять работу, а не меня.
Всё. Конец.
Я тупо смотрела на ель и не могла сглотнуть, но вдруг в голове вспыхнула та сцена, таблетки в папке.
— Ги… — я уже сипела, ибо голос не повиновался. — Так что, и таблетки тоже? Ты не болен?
— Это не имеет значения.
— Я не понимаю…
— Таблетки были для мужа. Ты бы не пришла сама.
Что?
Хотела сказать «Ты псих», но снова перехватило дыхание.
А он продолжил так тихо, с болью, как будто просил:
— Валерия… Забудь про таблетки, подумай о себе. Это же твой последний шанс. Ты не справишься сама, с тремя детьми.
Я больше не могла говорить, просто нажала на отбой. Заблокировала его номер сразу же, а потом ещё минут пять тупо пялилась на телефон, пытаясь утихомирить мысли.
«Какой же дурак, а? Всё, что строил так тщательно, — развалил парой оскорблений, не смог перенести отказ.»
Я полистала адресную книгу.
«Может разблокировать? Может он скажет, «я погорячился и прости» и мы сможем хоть нормально поговорить? Нет, такие не извиняются, нарвусь на что похлеще. Жаль, Ги, что наш танец окончился на твоей «дыре», так и не начавшись.»
Посмотрела на окна.
Дома так же горел свет, мир не изменился.
А я изменилась.
Выдохнула, сунула телефон в карман, толкнула дверь и зашла в дом. Дети уже спали, забыв выключить свет. Ну и хорошо.
В коридоре пахло чем-то горелым. На кухне на плите стоял утюг, а рядом — половинки яичной скорлупы, что-то липкое и желток, который засох на подошве коричневой коркой.
Мне было не смешно, а прямо дежавю — очередное тикток-видео, только теперь уже с Софи. То самое про «поджарить нетривиально», и, конечно же, Марк как опытный в охватах предложил яйцо на утюге.
Раньше я бы схватила тряпку, а сейчас просто — ну есть и есть. Неважно, мир точно не рухнет.
Я села на кухне, смотрела на телефон.
Ги сказал «прощай» и ушёл навсегда. После «дыра», «передник» и таблеток его мнение значило не больше, чем шум волны. Как же быстро может человек поменять мнение о себе, а? То бескорыстный, то вот это всё.
Ладно.
Теперь остался другой мужчина — муж и отец моих детей, но были сомнения.
Ведь уже последние два приезда Гора был недовольный, что меня долго нет, говорил: дети скучают, надо искать работу ближе, чтобы семья была вместе, а не наездами. Ему-то можно было отсутствовать неделями, а мне…?
И если не поддержит, что тогда? Развод?
В животе заворочалось что-то мерзкое, холодное.
Нет уж, подожди, Лера, не торопись. Может, и не развод, может, мы договоримся, все-таки двадцать лет вместе, пережили многое и даже эту грёбаную эмиграцию.
Глянула на часы — 21:16. У него сейчас стыковка во Франкфурте, напишу сейчас.
Открыла ноут.
«Гора, я подумала, не хочу ничего брать у Ги. Я хочу поступить сама, не хочу быть должна».
Ответ пришёл через минуту: «Правильно, не надо, потребует потом ещё».