Что? Это вообще Ги говорит?
У меня перехватило дыхание. Он читал мою научную статью о музыке — серьёзно?
Профессор Бушар, который пятнадцать лет публиковался только на французском, нашёл мою статью на английском в норвежском журнале и прочитал. С ума сойти просто, но от этого было только больнее.
— Знаешь, — он смотрел куда-то вбок, — у меня больше никого нет, да я и не пытаюсь искать. Ты была права во всём тогда.
«Права во всём» — надо же.
Но с другой стороны, он столько всего делал сам, тратил своё время, силы, а в итоге получил всё обратно, да ещё и заблочили его. Да, он был неправ, а я испугалась, что его разнесёт ещё больше, и прекратила любой контакт.
А ему это было больно — любому было бы больно.
Тишина была такая, что снова стало слышно это проклятое тикание, да ещё этот зелёный свет от запасного выхода, как в морге, тускло светил вдаль.
И я не выдержала.
— Ги, — сказала я, и голос сорвался. — Ты… прости меня.
Он нахмурился:
— За что тебе просить прощения?
И тут у меня в голове всё окончательно смешалось, всё поплыло — казалось, сама земля ушла из-под ног, прямо буквально, и словно сам потолок начал медленно наваливаться сверху.
Я схватилась за перила, опустила голову вниз, чтобы не видеть этот падающий белый бетон себе на голову. Тошнота накатила внезапно и, казалось, ещё минута, и вытошнит прямо здесь.
Ги мгновенно оказался рядом, его рука дёрнулась в мою сторону — и замерла в воздухе, не коснувшись.
— Валерия? — его голос резко поменялся и стал каким-то низким. — Что с тобой?
— Ничего, — выдохнула я, пытаясь не грохнуться. — Просто голова… закружилась. Я не ела с утра, и ещё этот зелёный свет… Я вообще не ожидала, думала, ты в Монреале… А тут всё вместе…
— Сядь. — Он указал на банкетку в двух шагах, у стены на второй площадке. — Давай, я помогу.
Я мотнула головой, но он уже оказался рядом и просто встал так, чтобы можно было опереться на его руку. Убрала свои пальцы с перил, прислонилась к нему, выдохнула и почему-то сразу стало легче дышать.
— Мне лучше, спасибо, больше не надо держать, — сказала я.
Но Ги не шелохнулся, всё смотрел куда-то вдаль, в стену, а потом, не глядя на меня, сказал:
— Я вижу, как тебе «лучше». Сядь, пожалуйста. Я отойду, если хочешь, могу принести воды, но сейчас — сядь.
Я села, а что было делать, — ноги тряслись так, что я просто бы рухнула. Банкетка была жёсткая, спина сразу упёрлась в холодную стену — неважно. Снова наклонила голову вниз, ниже колен, как страус, — какая разница, всё равно здесь редко кто ходит.
А он спустился — там, внизу, оказывается, стоял автомат с водой, и, вернувшись с бутылкой, протянул её мне.
— Пей.
Я сделала глоток, второй — вода была ледяная, но в голове понемногу прояснилось. Да уж, прямо дежавю с кабинета.
— Прости, — сказала я. — Не знаю, что это было, сейчас пройдёт.
— Не извиняйся. — Он стоял напротив, но не садился, давал мне пространство. — Это я виноват, навалил на тебя всё сразу.
— Нет, — я подняла на него глаза. — Ты не виноват.
Я вдруг замолчала, ибо голова снова стала пустой, все мысли рассыпались куда-то, как песок, и я не могла их больше собрать. Что-то мельтешило, что-то важное — но нет.
А Ги стоял неподвижно, всё ждал, а потом глянул на меня, понял, что продолжения не будет, и сказал:
— Можно я сяду?
Я отодвинулась — пусть садится, чего там уже.
— Да.
Он сел рядом, между нами осталось сантиметров тридцать, и посмотрел в пол, потом на свои руки и на меня.
— Я ходил к психологу, — сказал он.
У меня даже глаз дернулся.
— Ты?
— Я, полтора года и два раза в неделю. — Он усмехнулся криво, без веселья. — Я презирал их всю жизнь, считал, они для слабаков, сам справлюсь. А потом… после того разговора… я понял, что либо пойду, либо инфаркт.
Я молчала.
— Он сказал, что я не любил тебя, что это был контроль.
Ого, вот это спич.
А Ги замолчал. Эти поганые часы снова отсчитывали свои секунды, так надоедливо, что их физически захотелось остановить.
— Ты боялась меня, — продолжил он, — и правильно, я мог забрать тебя всю. И ты чувствовала это тогда, в кабинете, поэтому и испугалась.
У меня мелькнуло в голове: «Надо же, сам признал, а я-то думала, он никогда этого не скажет», но промолчала, незачем говорить.
Тут Ги замолчал окончательно, и минуты три просто смотрел куда-то в бетонную стену с декоративной серой штукатуркой, а потом: