— Валерия, — сказал он тихо. — А что ты хочешь? Сейчас, в этот момент, что?
— Неважно, я отвернулась, ибо прекрасно уже знала, что хотела.
— Важно, скажи мне.
— Я хочу… — я запнулась. — Я хочу попрощаться с тобой по-человечески, и не так, как тогда по телефону, без оскорблений и «дыр», понимаешь? А по-человечески.
— Тогда делай это, делай, что хочешь.
Я смотрела на его уставшее лицо, и оно было спокойное, совсем не требующее, как в тот раз в кабинете.
Это был какой-то новый Ги, как будто эти 2.5 года выжгли в нем всю ту дрянь с «лучше бы я взял тебя тогда», а оставили только самую суть — печаль о том, что могло было быть, но уже больше не будет никогда.
Ги все еще смотрел в стенку как на древнюю руну, потом глянул на меня так больно и снова отвернулся.
На меня что-то нашло, сама не знаю что, и я начала ёрзать. Захотелось обнять его, прижать к себе и не отпускать.
Что это всё вообще? Снова? Нет, на этот раз точно нет.
Я встала, чтобы разорвать эту ненужную близость и отошла к окну. Он тоже встал, но не пошёл за мной, а просто стоял и ждал.
— Ты изменился? — я даже не узнавала свой голос: он, кажется, слегка дрожал.
— Я пытаюсь, — он ответил как эхо, и тоже каким-то изменённым голосом.
Ну кто бы мог подумать, а? Профессор Бушар — и пытается, и самое интересное, что у него, кажется, получается.
— Ги, — говорю я, и голос немного сорвался, зараза, я тут же откашлялась пару раз и продолжила: — Мне кажется, ты должен это знать…
Я смотрела вниз, на его ремень, на плитку пола — куда угодно, только не в его глаза, а он, конечно, словил эту перемену.
И я услышала это:
— Валерия, — говорит он тихо, почти шёпотом, как сто лет назад на том странном экзамене, — скажи мне, что ты хочешь.
Сказать или нет? Да какая разница, всё равно больше не увидимся.
Я медленно набрала воздуха, как перед прыжком в холодную воду.
— Да, Ги, — сказала я. — Я хотела сказать, что… я знаю, что это не любовь, но мне с тобой спокойно, хорошо, понимаешь? И может, это и есть любовь, может быть.
Я не поднимала глаз, боясь встретиться с ним взглядом, и всё ждала, что он что-то скажет. Прошло минуты две, точно, а он всё молчал.
Потом выдохнул один раз, так длинно, и снова молчит, как будто я сморозила глупость. Я прямо ощутила, как мои щёки покраснели, кажется и уши тоже.
Эх, да кто же меня за язык тянул… Надо как-то выкручиваться. Сказать, что пошутила? Уже поздно, да и он молчит, а…
Тут мой поток хаотичных мыслей прервался, ибо он спросил:
— И что? — А голос был тихий, с осторожностью, будто он боялся поверить.
Я наконец-то подняла глаза и тут же встретилась с ним взглядом.
Нет, он совсем не забыл — вон, зрачки какие огромные, почти как тогда, в кабинете, и столько там было всего: и отчаяния, и последней надежды.
И тут до меня дошло — он же ждёт меня. Не я его, а он ждёт моего решения, и от этого у меня сердце мгновенно ухнуло куда-то вниз.
Я физически не могла оторваться от этих чёрных глаз и, чувствуя, что проваливаюсь куда-то, решила просто оттянуть время.
Самое глупое решение на свете, потому что мы оба знали ответ и оба не хотели его произносить.
Оглядела его — его галстук сбился набок, и вдруг, не думая, потянулась к нему.
Медленно выправила узел, провела ладонью по груди, расправив ткань рубашки, потом заправила галстук под пиджак. Как будто собирала его обратно в профессора, в чужого человека, в прошлое.
Ги не шевелился. Только когда я убрала руку, он поймал мои пальцы, поднёс к губам и прижался к ним. Я глянула на него — неужели поцелует? Нет, просто прижался и закрыл глаза.
– Ça suffit, — прошептал он. — Хватит.
Я высвободила руку и ей же провела по его щеке, от скулы к губам. Он был выбрит, и кожа была очень мягкая, и он замер.
Просто застыл как статуя.
Я посмотрела на него, и поняла — он будет ждать еще долго, возможно до конца, и что именно я должна сказать это. Трудно, как же трудно такое говорить вслух, но нужно и сейчас.
Мой голос слегка дрожал и, останавливаясь на каждом слове, я все же сказала:
— Знаешь, если бы мы встретились лет двадцать раньше, то может быть… Но сейчас уже все, не надо, Ги, не жди меня»
Он молчал и в глазах ничего, только усталость, которая стала тишиной.
— Я не буду тебя ждать. — Его голос ровный, почти безжизненный. — Один раз ты ушла, а второй я уже не выдержу.
Как же не хочется уходить, но так будет лучше всем — и ему в первую очередь.
— Прощай, профессор.
Я спустилась по лестнице до того автомата с водой и уже взялась за ручку двери, когда он сказал: