— Валерия, подожди.
Я обернулась.
(Окончание завтра)
Глава 64. «Аврора»
Ги стоял на лестничной площадке и норвежский свет делал его лицо почти прозрачным.
— Твоя статья в Nordic Music Journal. Я прочитал её несколько раз, и знаешь, что подумал?
Я молчала и просто смотрела на него, что он хочет вообще?
А он продолжал:
— Ты построила эмпирику: собрала материал, проанализировала, нашла корреляции, это ценно. — Он говорил медленно, подбирая слова. — Но я не увидел там системы, почему это работает. У тебя есть результат, но не хватает теоретической рамки.
Я прислонилась к стене.
— И что ты предлагаешь? — спросила я.
— Я предлагаю соединить то, что у нас уже есть — Ги на секунду опустил глаза, потом поднял их снова. — Я работал с просодией пятнадцать лет и меня есть теоретический аппарат, которого тебе не хватает, а у тебя..
— Просодия? Это что?
Я перебила его ибо терпеть не могла, когда говорят узкими терминами с людьми из других сфер.
А он так глянул как на студентку и ответил спокойно, будто бы и ждал этого вопроса:
— Просодия, Валерия, это ритм, интонация, паузы языка, то, что отличает один язык от другого.
Вот как, интересно.
И он продолжил:
— У тебя есть практика, которой нет у меня, а у меня — вся теоретическая база. Вместе — это может быть работа на стыке двух предметов, музыки и лингвистики, это будет цитируемо.
Он остановился на минуту, глянув на меня, как будто проверяя реакцию, а я спросила:
— И что на практике из всего этого?
Ги даже спустился на пару ступенек ко мне.
— А на практике — совместная публикация в международном журнале уровня Q1, если повезет. Это будет работать и на твою докторскую, и на мой исследовательский профиль.
Я покачала головой:
«Вот же сукин сын, а? Знал, на какие кнопки нажимать и нажал».
Конечно, такое не скажешь вслух, и я молча пялилась на него, понимая, что он прав, и он прекрасно знал, что прав, и это бесило.
Но спросила другое:
— Ты это только что придумал?
Он усмехнулся тем краешком губ, который я помнила отлично еще со школы.
— Я думал об этом недели две, когда прочитал твою статью, а сказать решил сейчас.
Как вовремя решил, прямо удивительно, ну ладно.
— Ги, — сказала я медленно, — это блестящая идея, и как будущий учёный я понимаю. Но как женщина, честно, я боюсь с тобой работать, и ты знаешь почему.
— Знаю. — Он смотрел мне прямо в глаза, даже как-то странно было это ощущать — Поэтому и предлагаю только онлайн формат: почта, Zoom, документ в Google Docs и никаких тем, кроме науки.
И расписывает красиво, прямо идеально все.
— А если ты начнешь иные темы, кроме науки, что тогда?
Он мотнул головой.
— Тогда ты прекращаешь проект, и я не имею претензий. Могу прислать письмо тебе на почту как официальное соглашение с условиями.
Я чуть не рассмеялась, нет, ну надо же, он предлагал мне контракт и даже с условиями, вот дает.
— Ты сможешь так, Ги? — спросила я. — Серьёзно?
— Смогу.
— А если нет, что тогда? Снова «дыра» или что похуже, буллинг в научной среде?
Он покачал головой:
— Валерия, я никогда этого не делал, и ты это знаешь.
Я знала это, что самое паршивое — правда знала, но мне было страшно и нужно было что-то сказать, хоть что.
— Если вообще не пойдёт, — продолжил он, — ты просто уйдёшь, как обычно. Я пойму, не волнуйся, я уже понял.
Тишина и этот трухлявый зеленый свет от запасного выхода всё так же тускло горел над дверью, как и раньше, но уже не раздражал.
— Ну что, — сказал он, и голос дрогнул, — попробуем?
Почему-то я уставилась на его руки, такие спокойные, и, наверное, в первый раз за последнее время, они не сжимались и не прятались в карманы.
Я выдохнула.
— Только онлайн, Ги, ничего личного и только наука.
— Только наука, — повторил он. — Я набросаю тему и скину тебе на почту.
Я кивнула и вышла, тихонько закрыв дверь.
А Ги остался в гулком проходе там же, на лестнице. Стоял и смотрел на дверь, а потом поднял руку к своей щеке и оставил ее там.
— Je t'aime, — сказал он выдохнув, так тихо, в пустоту. — Je ne te le dirai jamais, mais je t'aime. (Я люблю тебя. Я не скажу тебе об этом никогда, но я люблю тебя)
И добавил по-немецки, негромко:
— Liebe, die darin besteht, daß zwei Einsamkeiten einander schützen, grenzen und grüßen* (Любовь — это когда два одиночества защищают, отграничивают и приветствуют друг друга.)
Помолчал, а потом усмехнулся кривовато себе самому:
— Le vieux Rilke avait raison, «grenzen». C'est ce qu'on vient de faire, c'est correct. (Старик Рильке был прав, «отграничивать». Это то, что мы только что сделали, правильно).