Утро началось с песен. Жереми достал из рюкзака портативную колонку, а Ги притащил распечатанные листы со словами простой квебекской песенки — поздравления с днём рождения.
Жереми запустил запись с ютуба, такая простая незамысловатая, детская мелодия. Мой слух на автомате отметил гармонию: тоника, доминанта, тоника, субдоминанта, тоника и я беззвучно прожужжала мелодию про себя. Слова бежали строчками под нотами на листке, и пока играла музыка, Ги, обращаясь к украинке Марине, попросил:
— Валерия, раздайте, пожалуйста, листочки.
Снова мое имя для кого-то другого.
Марина безо всякой реакции, словно и вправду её звали Валерией, молча взяла пачку бумаг и пошла по рядам. Каждый получил листок, музыка заиграла снова, и мы запели весьма жидко, даже не пытаясь попасть в ноты. Звучало это все, конечно, весьма уныло и болезненно.
И тут Жереми, стоявший у колонки, выкрутил громкость на максимум и присоединился к нам. Его смешной, неожиданно писклявый фальцет, похожий на голос после вдыхания гелия, ворвался в наш мокрый хор. Класс тут же взорвался смехом.
Это было так нелепо и так заразительно!
Жереми размахивал руками, как заправский дирижёр сумасшедшего оркестра, и мы, подхваченные этой энергией, поднажали. И вот уже простое «поздравляю тебя» мощным, рваным рёвом вырывалось из двадцати глоток. Я орала вместе со всеми. Говорить, а уж тем более петь тихо, стало просто невозможно.
Песня окончилась, и Жереми тем же дурацким голосом прокричал:
— А теперь ещё раз! И по строчкам! Лора, начинай!
Наша афроамериканка Лора, обычно тихая, взяла свою первую строчку потрясающим, глубоким грудным голосом, от которого дрогнули стёкла. Потом подхватили украинки — звонко, по-детски.
Моя строчка оказалась длинной ибо мне как всегда, «повезло». Кому-то досталось просто «с днём рождения», а мне — целая поэма: «обнимаю тебя и целую в обе щеки».
На фоне всеобщего ажиотажа я, учившаяся в консерватории, в том числе и вокалу, на автомате решила добавить «белт» — этот сильный, драйвовый вокальный крик, переход на мощный грудной регистр.
Не думала, просто тело само вспомнило, и получилось неожиданно и с эффектом разорвавшейся бомбы.
Мой голос, хриплый от простуды и напряжения, прорезал общий гул — грубый, почти животный, но абсолютно точный по ноте.
Жереми вздрогнул и резко посмотрел в окно, словно ожидая, что туда сейчас влетит полиция из-за нарушения общественного порядка. Лора ахнула, прикрыв рот рукой, а испанки дружно закатились смехом.
А Ги… Ги очень внимательно, как-то слишком интенсивно, смотрел на меня. Его лицо было абсолютно непроницаемым, каменным, ни улыбки, ни осуждения, просто глубокий, изучающий взгляд, впитывающий каждый звук.
«Точно выгонят, — пронеслось в голове ледяной волной. — Или нажалуются на странное поведение, а потом выгонят».
Но песня не останавливалась. Её подхватил Джейкоб, и его финальное «и всегда будем о тебе помнить, с днём рождения» прозвучало таким замогильным, трагическим басом, будто он хоронил, а не поздравлял. Класс уже веселился вовсю, стучал по партам, хохотал — тотальная, исцеляющая какофония.
Когда последний аккорд отзвучал, воцарилась одышливая тишина. Жереми, красный от смеха и усилий, вытирал глаза, Ги всё так же молчал, его спокойный и какой-то задумчивый взгляд ещё был прикован ко мне. Одобрение? Или просто профессиональный интерес? Словно он увидел не студентку, а отдельный инструмент, который вдруг зазвучал не по инструкции, но мощно и искренне.
— Вот так, — наконец сказал Ги своим низким, спокойным голосом, заглушая остаточный смех. — Теперь вы знаете, как поздравить квебекца. Особенно такими… мощными голосами.
Его взгляд был направлен уже прямо на меня. И в самом уголке его левого глаза — едва заметно, стремительно — дёрнулась тонкая мышца, такой молниеносный тик.
Подмигнул? Мне? Или просто глаз свело судорогой от моего внезапного, дикого вскрика? От этого звука, который, кажется, даже пыль со старых люстр осыпалась.
Я сидела, всё ещё чувствуя жжение в горле от неожиданного белта, и пыталась раствориться в воздухе.
Народ начал подходить к его столу, сдавать листочки с текстом песни. Я тоже встала, дождалась, пока последний человек уйдет и потом положила свой.
Ги не поднимал головы, разбирая стопку бумаг, но когда я протянула свой листок, его рука слегка отвела мою в сторону.
— Валерия, оставьте текст себе, — сказал он, всё ещё глядя на стол. Снова английский, конечно.
От неожиданности я замерла, просто застыла с листком в руке. Оставить? Зачем?