Мои мысли, вечно готовые к худшему, тут же выдали абсурдный вариант: использовать в уборной. О, великие небеса, куда только меня не заносит.
И тут он поднял голову, взглянул на меня иным взглядом, каким-то сфокусированным и нежным одновременно.
— У вас практически нет акцента, — произнёс он громко, так, чтобы слышал весь класс, — и добавил тише: — Это интересно слушать.
Голос его был ровным, профессиональным, но за этой ровностью чувствовалось что-то глухое, бархатное, как точка, поставленная по чему-то яркому, смелому, необычному.
Что крикнуло само, вырвавшись из клетки шести лет молчаливого унижения, из шести лет, когда мой акцент, моё происхождение, моё «нездешнее» всё ставили под сомнение мою компетентность, мой ум, моё право быть здесь. А тут — один звук, этот необузданный, животный, профессионально поставленный звук — и стены этой клетки дрогнули.
— Спасибо, — выдохнула я, едва слышно, и отступила назад, сжимая в руке тот самый листок.
Я вернулась на своё место, но не села. Стояла, упираясь ладонями в холодный пластик столешницы.
Нет, меня не зацепили его слова. «Практически нет акцента» — это можно сказать любому усердному ученику.
Меня пронзил этот тон, глухой, профессиональный, но заряженный странным уважением. Было необычно и непривычно, и от этого внутри всё как-то расправилось.
Тугой, болезненный комок, который уплотнялся с каждым новым «мама, у меня температура», стал мягче, и кажется… немного ожил.
Я медленно села, сунула листок с песней в самую глубину рюкзака как первый, неловкий пропуск в какую-то иную реальность, где я могу быть не только мамой, женой и студенткой, но и тем, кем была когда-то.
Тем, кто умеет заставить звучать даже воздух.
Даже если для этого нужно кричать.
Глава 10. Круги на доске
Жереми с места в карьер объявил тему: «Семья». И не просто объявил, а вывалил на нас свою личную историю как яркий, пёстрый ковёр. У него, оказывается, три семьи. Трое пап, двое мам плюс бабушки — шесть, трое дедушек и две прабабушки.
Мы затихли.
Обычно такое говорят с извиняющейся интонацией, дескать, не повезло, разводы, травма. Жереми же выплеснул это как величайшее достижение, как выигрыш в лотерею. Его родные папа и мама родили его, потом каждый нашёл новую семью. А потом мама развелась вторично и нашла себе нового мужа, и с тех пор он с детства, по канадским законам, каждые три дня переезжает из дома в дом. И в каждом доме у него своя комната, а мачеху с двумя отчимами он называет просто «папа» и «мама».
Глядя на его весёлое, озарённое абсолютной искренностью лицо, в это верилось, но оно было похоже на добрую сказку. Неужели чужие люди могут относиться к ребёнку как к своему? Жереми что-то добавил про шесть братьев и четыре сестры, махнул рукой, будто отмахиваясь от собственного богатства, и ткнул пальцем в Лору:
— Твоя очередь!
Дальше пошла рутина. Каждый должен был выйти к доске, написать членов семьи и обвести их в кружочки, проговаривая: «Мама… папа… сестра…».
У Лоры, этой угольной статуэтки с печальными глазами, оказалось трое детей, и ей тут же бурно захлопали. Трое детей здесь, в иммиграции, — это подвиг, и группа отдавала дань уважения. У прекрасных, серьёзных украинок — по одному ребёнку. У испанцев — то же самое. Пара из Южной Америки на задней парте нарисовала в кружках только «папа» и «мама», без детей.
А я… Я решила сказать про мужа и только двоих детей.
Почему?
Во-первых, устала. Устала от этой недели болезней, от недосыпа, от постоянного внутреннего напряжения, устала рисовать.
Во-вторых, в голове, забитой французскими цифрами и этим внезапным белтом, вдруг начисто стёрлась цифра «три». Идиотизм. Я знала, что у меня трое, но сказать на английском «три» было неловко да и язык не повернулся.
И в-третьих… быть средней, не выделяться. Кажется, я уже пропитываюсь этой канадской мантрой: не высовывайся, не привлекай лишнего внимания.
И ещё: я не хотела, чтобы мне хлопали, не хотела этого коллективного, немного жалостливого внимания за «количество», этих вопросов в глазах: «Как ты справляешься?». Никак, я и так знала, что едва справляюсь.
Вышла к доске, написала «муж», «сын», «дочь», обвела три жалких кружочка и проговорила все это быстро. Селфи на доске получилось убогим, урезанным, но хотя бы честным в своей усталости.
После такого энергетического выброса уже никому не было интересно слушать про чужие семьи. Класс погрузился в ленивую, рассеянную дрему перед длинным перерывом. Каждый занимался собой: кто-то ковырял в телефоне, кто-то разглядывал свои кружочки на доске, как древние руны.