Слушали только двое: Ги со своим знаменитым внимательным взглядом и сам Жереми, который, казалось, заряжался энергией от каждой, даже самой скучной истории.
И вот, когда я говорила про своих двоих детей, мельком поймала взгляд Ги. Что-то промелькнуло в глубине его спокойных глаз после моего рассказа, похожее на… мгновенную переоценку? Быстрый анализ?
Он видел мою игру, слышал мой голос, а теперь увидел урезанную, нарисованную мелом версию моей жизни. И между этими версиями явно было ещё что-то. Оно билось внутри, в глубине этих спокойных глаз, но разгадывать это я уже не хотела.
Прозвенел звонок, который ощущался как «наконец-то, закончилось». Я собрала вещи, стараясь не встречаться ни с чьим взглядом, особенно с тем, внимательным, что всё ещё чувствовался у меня за спиной и быстро вышла в коридор, где уже бурлила жизнь, потом сделала глубокий вдох.
Эти кружочки на доске остались там, как свидетельство. Не полное, не настоящее, но — свидетельство.
И он его увидел.
И почему это для меня стало так важно?
Глава 11. Мяч, который режут ножом
Через неделю после прихода стажёра, Ги полностью переложил бурную педагогику на Жереми. Сам он сидел на задних партах, обычно за нашей с Джейкобом, весь первый час, уткнувшись в какие-то бумаги и методички, что-то постоянно конспектируя. Потом тихо уходил и начинал вызывать каждого студента на индивидуальную «аудиенцию» — с тетрадками и книжками — каждые двадцать минут.
Я рассчитала, что моя очередь будет нескоро, и с облегчением погрузилась в новый вихрь Жереми.
Тот предложил игру: на пол он положил два листа, один — с картинками предметов, другой — с картинками действий. Нужно было кидать кости на оба листа и составить фразу: «У меня дома есть (предмет), и я с ним (действие)».
Получалось абсурдно и забавно. Мне выпало: «У меня дома есть мяч, и я его режу ножом». Я мысленно представила эту сцену — надувной мяч, кухонный нож — и хмыкнула.
Мариам выпала «школьная стена», и она должна была «намазать её сливочным маслом». Класс оживился.
— А зачем Мариам мазать? — крикнул кто-то. — Может, она любит обезжиренные стены?
— Это особое масло! — парировала Мариам, не смущаясь. — Сливочное, французское! От него не толстеют даже стены!
Игра набирала обороты. Лоре выпала «картина на стене», и она должна была «обвалять её в сухарях». Все дружно прыснули.
— Картина в сухарях! — завопил Джейкоб. — Что может быть вкуснее, а? Настоящий кулинарный шедевр!
Часть класса уже сползала под парты от смеха, потому что сидеть ровно не получалось.
Инес вытащила «карандаш», и его нужно было «потанцевать».
— Вот это сцена, — пробормотала я, представляя танцующий карандаш.
— Это не карандаш! — с вызовом заявила Инес, сверкнув глазами. — Это пилон!
Новый взрыв смеха, и показалось, даже дверь в нашу аудиторию приоткрыло этой волной веселья. А Инес, совершенно невозмутимая, повернулась к учителю.
— Жереми, а как будет «пилон» по-французски?
Тот, не моргнув глазом, просто назвал слово, тут же подошел к доске и записал.
Инес сделала что-то почти откровенное, но при этом абсолютно в тему игры — лёгкий, игривый жест бедром.
Народ снова взревел, запоминая новое слово.
«Ага! — подумала я. — Снова мой ход!»
И в этот самый момент, когда я уже тянулась к костям, чтобы бросить, дверь открылась, и меня позвали на аудиенцию. Вот так всегда и почему не двумя минутами позже?
Я с сожалением поднялась с колен, собрала свои учебники и пошла в кабинет.
У Ги было прохладно и тихо. Он сидел, уткнувшись в документы, и я не решилась его отвлекать и сначала окинула взглядом комнату.
Учебные пособия стояли на полках ровными, почти математически выверенными рядами. Внизу, в специальных пластиковых лотках, лежали маркеры, разобранные по цветам — все оттенки радуги, от бледно-жёлтого до густого фиолетового. Книги и папки на столе были выровнены строго по размеру и тоже, казалось, подобраны по цветовой гамме — от тёмного к светлому.
Почти медитативная, удушающая порядком тишина и полная противоположность бушующему за дверью карнавалу.
Ги наконец, поднял голову. Взгляд был совсем иной, не из класса, такой … вымороженный.
— Добрый день, Валерия.
Английский, конечно же. Я кивнула, поздоровалась, а он жестом пригласил сесть, жест такой отстраненный, сплошной формализм.
— Валерия, как ощущения в группе? — продолжил он, не меняя интонации. — Есть ли люди, которые нарушают личное пространство?