Этот тяжелый и нелепый вопрос повис в воздухе. Какое пространство? О чем он? У нас здесь «пилоны» танцуют, а картины жарят в сухарях! Пространство нарушают только смех и крики «браво!».
Я не сдержала короткое, нервное фырканье — не смех, а скорее звук лопающегося пузыря нереальности. Казалось, мы не в школе, а в стерильной прокуратуре, где мне предстоит дать показания.
— Всё в порядке, Ги, все работают, я тоже. Пространство в норме, — выдавила я, пытаясь поймать его ледяной ритм. — Даже очень весело.
Последнее слово сорвалось само, крошечный кусочек той самой, ещё не остывшей свободы, которое упало на ковёр и легло там мёртвым пятном.
Ги сморщился, будто уловил в воздухе запах чего-то испортившегося, наклонился над бумагой. Его ручка зашуршала, выписывая аккуратную строчку, потом другую. Больше вопросов не последовало.
Тишина загустела, стала вязкой.
И тут меня накрыло какое — то дикое желание взять и дунуть на эту свечу формальности. Швырнуть в этот безупречный порядок хоть одну дурацкую, живую искру и сказать ему: «А знаете, Жереми сегодня учил нас слову «пилон», это было эпично». И посмотреть, треснет ли хоть на миллиметр этот все.
Я впилась ногтями в ладони под скамьёй, удержалась, но внутри всё пело от этого запретного импульса. Он звал обратно, в тот шумный, яркий мир за дверью, где ещё пару минут назад было можно.
Ги задал следующий вопрос, глядя прямо на меня:
— Что можно сказать о новом стажёре? Соответствует ли он твоим ожиданиям?
«Что? Мне платят деньги, эти восемьсот долларов в месяц, и спрашивают, соответствует ли учитель моим ожиданиям? Идиотский вопрос, конечно, соответствует»
Я рассмеялась, уже не сдерживаясь, и выпалила:
— Жереми просто потрясающий, весёлый, столько у него идей! А главное, он имеет такого потрясающего руководителя, что просто невозможно оставаться равнодушным!
Это была шутка, такой простой искренний комплимент им обоим. Я даже хотела добавить, что французский язык теперь стал моим любимым именно благодаря таким талантливым людям, но остановилась.
Стоп.
Что-то пошло не туда.
Лицо Ги превратилось в непроницаемый монолит мгновенно, как будто по нему ударили морозом. Он откинулся на спинку кресла, и его голос стал убийственно официальным.
— Здесь, в Канаде, никто не имеет права оценивать личность учителей. Твоя задача здесь — учиться и показывать результаты, а оценивать можно только методы преподавания. Надеюсь, это ясно?
У меня внутри что-то оборвалось. Появилось странное, тошнотворное ощущение липкости, как будто я девчонка с улицы, которая домогается строгого, неприступного профессора. Ощущение было почти физическим и унизительным.
Ах вот оно что, игра значит, то самое горячо — холодно.
Сначала — показывают церковный орган с личного телефона, предлагают сыграть на пианино, потом моим именем называют других, нежничают у доски, когда я отвечаю.
А ещё потом — вот этот резкий щелчок по носу и формализм как стена.
«Нет уж, — холодно подумала я. — Не получишь. Дистанция, и будем наблюдать, насколько далеко зайдёт эта твоя игра».
Я выдавила из себя:
— Его методы работают, они необычные.
Наверное, моё лицо отразило весь клубок этих чувств — от смеха через недоумение к ледяному пониманию, потому что Ги резко начал что-то писать в своём блокноте и, не глядя, сказал:
— Спасибо за мнение, можно возвращаться в класс.
Я поднялась и, ничего не отвечая, тихо вышла из комнаты.
Идти учиться обратно, в тот гомон и смех, не хотелось категорически. Я спустилась вниз, в почти пустую столовую, налила себе стакан холодного чая из автомата. Задумалась, прислонившись к стене.
Что? Что это всё вообще было?
Простая, обыкновенная шутка, весёлое настроение вылилось в сеанс индивидуальной порки.
Я ещё раз медленно прокрутила в голове всё с самого начала. Да нет же, не могла эта невинная, даже глуповатая фраза о «потрясающем руководителе» вызвать такой взрыв формализма. Значит, причина была не в словах, а в чём-то другом. В том, что я позволила себе быть весёлой? Неформальной? Слишком… близкой по тону?
Значит, правило подтвердилось: наблюдать, не шутить, не смеяться и не приближаться больше самой, ни на шаг.
Я допила чай, выбросила стакан и медленно поднялась в аудиторию 27. Дверь была приоткрыта и изнутри по-прежнему доносился смех.
Я сделала глубокий вдох, стряхнула с себя липкий осадок той странной встречи и вошла обратно в шумный, яркий, безопасный мирок, где мячи режут ножом, а картины жарят в сухарях. Где правила были просты и понятны и где не было этой тяжёлой, двусмысленной тишины.