«Зачем им французский? — мелькнула у меня предательская мысль. — Они же из Африки, там же официальный…» И тут же я мысленно себя одернула. Ах да, восемьсот долларов в месяц, всеобщий уравнитель. Деньги пахнут одинаково на любом языке, все примитивно.
Я нашла хвост очереди — он извивался, как агонизирующий удав, сделав два полных круга по фойе. Ощущение было сюрреалистичное: будто я встала в очередь за судьбой, и та выдавалась строго по талончикам, но двигалось все с канадской вежливой эффективностью.
Через пятнадцать минут у меня в руках был листок с номером аудитории и группой: A1-6. Мой первый шаг в новую жизнь был оформлен официально.
Ровно в 8:30 громко, по-школьному, прозвенел звонок. Из динамиков полилась быстрая, неразборчивая для меня французская речь. Толпа мягко, как одно большое желе, качнулась в сторону столовой. Я пошла за всеми, чувствуя себя винтиком в этом гигантском механизме адаптации.
Столовая поразила масштабом — настоящий концертный зал для ежедневной симфонии миграции. И тут мой взгляд наткнулся на знакомый островок — в самом конце зала, возле стены, стояло пианино, темно-коричневое, старинное, и явно струнное. Отлично, раз пианино есть, значит можно иногда играть.
Зал был поделен на семь рядов столов, и над каждым развевался флажок. Я прошлась взглядом по ним: Китай, США, Марокко (видимо, как представитель арабского мира), Испания… И тут я замерла.
Флаг России, бело-сине-красный.
«Как здесь? — ошарашенно подумала я. — А как же отмена русской культуры?» Но прагматичный внутренний голос тут же процедил: «Деньги, Валерия, деньги и логистика. Им плевать на вашу политику, им нужно, чтобы вы понимали инструкции».
У русского стола стоял человек с табличкой на родном, таком знакомом и вдруг таком опасном языке: «Я говорю по-русски».
Идея показалась мне адской. Если русский стол, то там логично, будут все русскоговорящие, и, конечно же, украинцы. Много украинцев. И я уже точно знала, что произойдет: они собьются в плотную группу, внутри которой немедленно начнется тот самый никому не понятный, горький и ядовитый мир обсуждений: кто виноват, что делать, и «ах, вы из Беларуси, скажите своему Лукашенко…», приправленный щедрой порцией матерщины. Нет. Этого я сейчас вынести не смогла бы, мне и своей войны с невидимостью и чувством потерянности хватало.
Я развернулась и твердыми шагами подошла к столу с британским флагом. Мой английский, отточенный музыкальным слухом почти до отсутствия акцента, становился моим щитом. Я встала рядом с парочкой филиппинок и индусом, который нервно перебирал четки.
Толпа, как и предсказывала логика, распалась на семь плотных шаров вокруг своих флагов. В микрофон снова зазвучала красивая, размеренная французская речь с паузами. А потом девушка с южным загаром и лицом итальянки перевела все на безупречный эталонный британский:
— Мы рады приветствовать вас… все общение только на французском… начало в 8:30, конец в 15:30… посещение — 96 %, опоздания не более 5 минут, дверь сразу закрывается… уважение к границам друг друга — основа…
«Ого, — подумала я, — серьезнее, чем в консерватории». Там хоть можно было отпроситься на конкурс, а здесь прямо никаких «но».
— Ваши преподаватели по группам… Удачи.
Я выдохнула и пошла на поиски. Кто здесь кто вообще? Учителя по внешнему виду ничем не отличались от нас, студентов.
Решила спросить огромного мужчину рядом, где группа А1-6. Он внимательно посмотрел и сказал, что не знает. Ясно, такой же новенький, как и мы все. Я повернулась к его соседу, может он подскажет? Точно, он закивал, схватил за локоть и под конвоем довел до нужной мне пары учителей.
Ага, вот они какие — молодая девушка с улыбкой до ушей и мужчина средних лет в клетчатой рубашке, с цепью на шее и массивным кожаным браслетом на запястье. Он держал в руках табличку А1-6.
К нам уже подтягивались остальные, и почти сразу я услышала родную речь. Ко мне обратилась женщина лет сорока с усталым, но живым лицом:
— Вы же украинка? Не слышали, когда они будут платить нам? А то я ничего не поняла на их французском.
Ох, нет, только не это. Прямо сейчас не это.
Желание ответить на русском вне дома было физическим — сжало в груди. Скучала по этим интонациям, по этой практичной, грубоватой теплоте.
Но это была ловушка, я прямо нутром ощутила, что русский язык — это клеймо и шлюз для вопросов, на которые у меня нет ответов.