Я вздохнула, с трудом разрывая чары.
— Спасибо, Ги, это невероятно интересно. Но вам, наверное, уже пора к остальным.
Он мягко посмотрел на меня, кивнул и просто ускорил шаг, легко догнав растянувшуюся группу. Я осталась с чувством странной потери и облегчения одновременно.
Через очередные подземные переходы мы вышли… в Италию. Серьёзно. Внутри огромного молла, после бетона и стали метро, возвышался почти в полный рост фонтан Треви. Его потрясающее барочное изобилие, аутентичные решётки, живые апельсиновые деревья в кадках. Даже монетки лежали на дне, блестя в искусственном свете.
Меня привлёк необычный фонарь на стене — кованый, ажурный. Я хотела сфотографировать его так, чтобы его тень образовала кружевную завесу для фонтана.
Пока я меняла ракурсы, уголком глаза увидела сценку.
Наша Катерина, украинка лет тридцати двух, сегодня вела себя необычно ярко. Накрашенная, с пухлыми губами и огромными на пол лица глазами, она смеялась, улыбалась, жестикулировала, источая тот самый флер осознанного женского кокетства. Мне стало интересно. Для кого? Для Жереми? Для пожилого китайца? Для пары испанцев-геев?
Катерина ещё раз звонко засмеялась и что-то попросила у Ги, сунув ему в руки свой смартфон, явно прося сфотографировать её на фоне фонтана. Ага. Хочется жизни после всей этой войны, тоски, неизвестности.
А на лице Ги была написана одна эмоция: скука. Такая глубокая, спокойная скука, будто он знал наизусть всю эту игру и даже не хотел брать в руки её кубики. Мне стало смешно. Драмы, социальные игры — даже здесь, в Канаде, на экскурсии.
И тут этот чертов фонарь наконец удачно лёг по свету. Чтобы поймать ракурс, нужно было почти лечь на спину. Вот так.
И… да!
Кружевная тень падала ровно на струи Треви. Бесподобный кадр. Мы сделали групповое фото и потянулись к выходу.
Катерина продолжала стараться изо всех сил. Её французский, приправленный женской харизмой, звучал вдруг гораздо свободнее. Она что-то рассказывала Ги, а он слушал с тем же пассивным, почти физически ощутимым отвращением.
Меня передёрнуло. Зачем ей это? Мало внимания? Но она же должна чувствовать эту ледяную волну неприятия — она доносилась резонансным холодом даже до меня.
Ладно. Не моё дело. Пусть развлекаются.
Жереми объявил:
— Последний артефакт. Берлинская стена.
Мне показалось, я что-то не поняла в его французском. В смысле — стена? Кусочек от настоящей стены? Копия?
Я подошла к ней. Серая, обшарпанная бетонная махина, вся в граффити и надписях, стояла мирно посреди современного молла, под мягким светом софитов. Пока я приноравливалась, как ЭТО лучше сфотографировать, до меня наконец дошли слова Жереми.
Это — Берлинская стена. Та самая. Здесь, в Монреале.
Я обернулась к тому, кто стоял ближе всего, и спросила, не в силах поверить:
— Это… сама стена? Или кусок?
Рядом раздался мягкий, знакомый голос Ги:
— Это сама стена.
Конечно же, английский. А Ги продолжал:
— Три сегмента. Их погрузили в самолёт после падения в 1990-м и привезли сюда. Бизнесмен купил. За большие деньги.
Он рассказывал дальше, стоя рядом со мной перед этим куском истории. О политике, которая её воздвигла. О людях, которые её разрушали. И о себе — как он, будучи молодым, мечтал поехать в ГДР, увидеть другую жизнь, а потом оказалось, что ехать уже некуда. Стены не стало. Голос его был ровным, но в нём слышалось что-то личное, далёкое, почти ностальгическое по тому времени, когда мир делился на понятные «до» и «после».
Я смотрела на грубый бетон, на яркие, уже потускневшие рисунки свободы. И на человека рядом, который видел это падение своими глазами.
Всё смешалось: леденцовые дома, розовые колонны, фонтан Треви в торговом центре и вот этот кусок истории, который не принадлежал ни Европе, ни Канаде, а просто висел здесь, в воздухе, как напоминание.
И его голос, который вёл меня через всё это, был единственным якорем в этом водовороте нереальности.
Глава 15. Французский попкорн и синий диск
В понедельник нам объявили, что сегодня — последний день с Жереми. Он блестяще прошёл стажировку, получил высочайшие баллы и с сентября его берут на постоянную работу в эту школу.
Группа растрогалась. Сначала все молчали, переваривая новость. Потом Лора, наша негритянка с ангельским голосом, вышла перед классом. Её тон был таким, будто она вот-вот заплачет:
— Я никогда не думала, что здесь, в Канаде, встречу такого замечательного человека…
После пары минут искренней, сбивчивой речи она слегка дёрнулась к Жереми, будто желая обнять, но, видимо, вспомнила о священных личных границах — замерла.