Ги тоже молча смотрел. И тоже на меня.
«Ах, вот как… И ты туда же?»
Я встала. Надела строгое выражение лица и полное спокойствие.
— Учитель переутомился, — сказала я отстранённо и холодно, будто ставя окончательный диагноз всей этой странно заряженной истории.
Да, на английском. И продолжила так же холодно и без улыбки.
— Конец сессии, бывает. Абсолютно нормально. Я сама учитель. И у меня часто бывало, что имя одного студента «заест» в голове надолго. И это не контролируется. Совсем. Перегруз полный, видимо.
Потом добавила уже ей, на русском:
— Катя, он и меня тоже путает. Мы все, русские, для него на одно лицо.
Она посмотрела на меня так… недоверчиво. Кто я ей вообще? Её называли моим именем больше месяца. Это больно, да. Но, кажется, её душа кровоточила не от имени.
Потом я медленно подняла голову и строго, по-учительски, посмотрела на Ги. Он, стоя у доски, поймал мой взгляд. В его глазах мелькнуло восхищение. «Твой ход сделан. И это прекрасный ход». Потом молча отвернулся к доске.
«Вот же а… Даже не свистнул…»
Я тоже отвернулась от него и села на своё место. Теперь дрожали уже и руки. Я взяла ручку, начала что-то писать в тетради.
Эта странная игра явно выходила на новый уровень. И Катерина в ней теперь — живое напоминание о цене, которую можно заплатить, если поддаться на эти «невесомые акценты» и «очаровательные юбки».
Она была зеркалом, в котором я никогда не хотела увидеть себя.
..После звонка я медленно собрала вещи, стараясь ни на кого не смотреть. Хотелось одного — раствориться.
В коридоре ко мне пристроилась Шарлин, наша пухлая шоколадная медсестра с Ямайки. Она спросила задумчиво, глядя куда-то перед собой:
— А где он стоит?
Я машинально повернулась к ней.
— Кто?
Шарлин посмотрела на меня с удивлением.
— Ну, тот… в зелёной шляпе. Из парка. Я никогда его там не видела. Хотя гуляю с собакой утром и вечером.
У меня сжался живот.
— А… в разных местах, — выдавила я, стараясь звучать неопределённо. — Где свободная скамейка.
Шарлин кивнула.
— Понятно. А в какое время он обычно там? Я бы сфоткала для инсты. Серия «городские чудаки».
Мой мозг лихорадочно искал выход. Да не была я там никогда! Даже не знала, что такой парк вообще существует! Откуда мне знать?
— Ну… — затянула я, нырнув руками в спасительный рюкзак. — Он же музыкант, значит, как придётся, как вдохновение накатит.
— Ага, — протянула Шарлин, явно ожидая большего. — А где ты его видела? У фонтана? Или у большой сосны?
О Боже, помилуй… Издевательство полное.
— Знаешь, Шарлин, — сказала я, делая вид, что срочно смотрю на часы. — Давай в другой раз, а то у меня автобус через три минуты. Извини, я побежала!
И, не дожидаясь ответа, я развернулась и быстро пошла к выходу, чувствуя на спине её недоумённый взгляд.
Выскочив на улицу, я зашагала по пешеходной дорожке, стараясь не оборачиваться. Автобуса, конечно, не было и в помине — следующий только через двадцать семь минут.
Но это было неважно. Важно было сбежать.
Эта нежданная корона на голове давила мощно и была мне явно не по размеру.
Надо её сбросить.
Но как?
Может, сама развалится?
Глава 17. Джейкоб и двадцать килограмм зависти
Осталось 3 дня до финального экзамена. Мы уже закончили изучать тему «Спорт» и только практиковались. Работали в парах: один должен был описать вид спорта жестами, пантомимой, а другой — отгадать и назвать. Нудноватое, но необходимое упражнение.
Мы с Джейкобом быстро освоили базовый уровень и решили его усложнить, вплетя в спортивную пантомиму ещё и тему одежды. «Ты носишь джемпер, я ношу кроссовки», — и так далее.
Джейкоб сегодня был блестящ — в прямом смысле. На нём была яркая, почти неоново-салатовая майка, сплошь расшитая мелкими пайетками. При каждом его движении, каждом повороте корпуса она вспыхивала сотнями бликов. Это было немыслимо, вызывающе и прекрасно. Я не могла оторвать глаз, просто физически не могла, как от живой, световой инсталляции.
— Спортивная майка для тенниса! — ткнула я пальцем в его сверкающую грудь.
Он кивнул, его лицо расплылось в широкой улыбке. Потом он дотронулся до моего длинного шёлкового шарфа, обмотанного вокруг шеи.
— Шарф. Тёплый шарф для лыж, — сказал он серьёзно, но в глазах прыгали искорки.
Это было смешно. Абсурдно. Мы, двое взрослых людей, тыкали друг в друга, как первоклассники, проговаривая названия предметов одежды, а между нами сверкала эта дурацкая, прекрасная майка, делая наш уголок класса самым ярким пятном во Вселенной.