«Как необычно всё… Вчера Катерина, сегодня Джейкоб. Мы играли, учили слова, было весело, что не так? Ну да, он сверкал своей дурацкой майкой, и что? В Канаде каждый ходит в чём хочет. Личные границы священны. А он…»
Я смотрела в окно, физически ощущая волну странных вибраций — то ли тоски, то ли злобы.
Двухметровый марокканец Али в лёгкой тенниске тихо вышел из класса. Бесшумно прикрыл дверь.
Испанцы, один за другим, тоже просочились между рядами и вышли. Вернулись в джемперах. Их обычно живые движения стали скованными, к своим местам они шли так, чтобы остаться незамеченными.
А через пару минут тихо зашёл и Али — в ветровке и шарфе. Сел, не поднимая глаз.
«Что это всё? Ребята резко замёрзли? Или просто опасаются стать ещё одной живой мишенью для этого странного внимания?»
И тут до меня дошло. Невидимость, мимикрия, именно здесь, в Канаде. То, почему я сама давно не крашу волосы и резко полюбила чёрно-серый цвет. Каждый их надетый свитер, каждая застёгнутая ветровка были их щитом.
Единственная защита, доступная нам здесь, людям без паспорта и права на ошибку, — это раствориться, стать серым камнем и перестать сверкать.
Последним в класс просочился Джейк. Он вернулся в чёрной ветровке на молнии, в шерстяной шапочке, полностью пряча свои великолепные дреды и всю остальную красоту.
Я улыбнулась ему поддерживающе, тронула за руку. Джекоб накрыл мою ладонь своей чёрной лапищей — и только сев на место, показал два пальца в форме «V». Ага, молодец, не принял это на свой счёт.
«И всё-таки… Почему именно мой танзаниец? Тихий, спокойный. Почему не яркий Эрик, не Рафаэль? Не этот высокий красавец Али? Они же тоже сегодня были одеты весьма откровенно. И вели себя живее. Это всё выглядело как… ревность?
Ну конечно! Канада… Джейкоб сидел со мной, и мы играли, такие расслабленные, что редко для иммигрантов. Мы смеялись легко, тыкая друг в друга пальцами, а по здешним меркам — это ведь полноценный флирт.
Вчера Ги уничтожил докучающую ему ученицу. Сегодня — отогнал от меня потенциального ухажёра.
«Может, он правда беспокоился за мою учёбу?» — мысль мелькнула и погасла. Учёба, конечно. Просто очередная причина, чтобы подойти и всё.
Ну понравился человек, что плохого? Мог бы просто спросить после уроков, как день. Или какие планы на выходные, любые социально приемлемые Канадой вопросы, так нет же.
Начал эти игры. Пятидесятилетний мужчина играет в эти тупые подростковые драмы с женщиной, которой 43. Внимание, смена тона, взгляды эти… И молчит как дубина, что, боится, что я обвиню его в сексуальном харассменте? А путать имена пять недель — не боится?
Даже простого человеческого нет, за пять недель — тотальный ноль.
А этот ритуал был выверен с тщательностью ревнивца, устраняющего соперника.
Абсурд».
Меня вдруг стало тошнить. Без предупреждения, без звука, волна тошноты подкатила к горлу, холодная и липкая.
Я тихо, стараясь не привлекать внимания, выскользнула в коридор. Прислонилась к прохладной стене у подоконника, с трудом открыла тяжёлую раму. Ледяной апрельский воздух ворвался внутрь, ударив в лицо. Я глотала его, пытаясь прогнать дурноту.
«Какой же он… странный», — пронеслось в голове, пока я ловила ртом воздух.
Та откровенность была пугающей в своей неприкрытой правде чувств. Мощь, внезапно вырвавшаяся наружу и тут же спрятанная обратно под формальности. Эти его взгляды. И тайна — какая страшная, уязвимая тайна скрывалась за этой уверенной, учительской маской?
Я закрыла окно, отряхнулась, нужно было возвращаться в класс.
Не глаголы и не названия видов спорта запомнились мне с того урока, а это: двадцать килограммов немой, тоскливой зависти, вывалившиеся посреди французского.
И сверкающая, нелепо-прекрасная майка на теле человека, который вдруг почувствовал себя виноватым просто за то, что он молод и красив.
Глава 18. Заговор в коридоре
На следующий день, еще до звонка, возле шкафчиков собралась кучка народа. Катя говорила что-то на английском — громко, сердито, энергично размахивая руками. Мой шкафчик был рядом, и, когда я подошла, они продолжали обсуждать своё, не обращая на меня внимания. Значит, тема была общей, а не приватной.
Краем уха я услышала обрывки: «…учитель… невыносимо…»
Прислушалась. И в этот момент Катерина резко повернулась ко мне. Лицо у неё было одновременно и возмущённое, и усталое.
— Валерия, привет. Мы как раз обсуждаем интересную тему. Тебе не надоело, что твоим именем называют всех подряд?
Ого, вот оно. Конечно, мне надоело и давно. Смысла соблюдать дипломатию уже не было.