Я замерла на долю секунды, потом повернулась к ней всем корпусом и сказала четко, на своем безакцентном английском:
— I'm sorry, I don't know what to tell you. (Извините, не знаю, что сказать)
Я знала, что сказать, но я не сказала.
Украинка рассеянно кивнула без обиды, и отошла к своим. «Своих» было больше половины группы.
Девушка-учитель осмотрела нас, что-то сказала своему напарнику, и они пошли, махнув нам рукой: «Пойдемте за нами».
Мы прошли по узкому коридору, по обоим сторонам которого находились аудитории с партами. Мужчина свернул в одну из них, с номером 4, которая была в виде смешного человечка.
Мы расселись и понеслось — русская речь вперемешку с украинской заполнила маленькую аудиторию. Любое замечание девушки-преподавателя кто-то тут же переводил на украинский, сопровождая своими комментариями, смешками, перешептываниями.
Учебный процесс был напрочь забыт, какое там. Это было похоже на клуб по интересам в условиях глубокого культурного и политического похмелья. Рабочей атмосферы не было и в помине.
План созрел мгновенно, кристально ясно — бежать. Узнать, как перейти в другую группу и сделать это прямо сейчас.
Пока шло объяснение алфавита (я знала его со школы), я втихаря открыла разговорник и нашла несколько ключевых фраз: «У меня есть муж и трое детей». «Я музыкант». «Сегодня хорошая погода». Вызубрила их за двадцать минут, повторяя как мантру.
Акцент — плевать, главное — вырваться из этой трясины, где учат не французскому, а старой, бесконечно утомившей всех ненависти.
На перемене, после первой пары, девушка-учитель куда-то исчезла. У доски остался мужчина с браслетом — вот он, шанс.
Я подошла к нему, сделала глубокий вдох и выдала все свои заготовленные фразы, добавив жестами и своей самой уверенной улыбкой, что алфавит мне знаком и мне скучно.
Он внимательно посмотрел на меня, задал пару элементарных вопросов — ровно те, что я выучила! — и кивнул.
— Да, ваш уровень, возможно, выше. Вы можете попробовать группу к Ги и Мари. Аудитория 27, второй этаж. Можете идти прямо сейчас, мы внесем изменения в списки позже.
«Боже, помилуй, идеально, все идет слишком идеально».
Я быстрыми движениями собрала свои вещи в рюкзак, а со спины донеслось сдавленное шипение, обращенное в космос: «…вот же сволочь… убийца… да шоб ему гореть в аду…»
Я не обернулась. Эти слова физически ощущались как плевок в спину, но они только придали скорости моим ногам. Я буквально вылетела из аудитории, хлопнув дверью, и побежала по лестнице на второй этаж.
Прочь от войны, в которой я не участвовала, но вину за которую мне вручали ежедневно, просто по факту рождения в Беларуси и знания русского языка.
Мне была нужна ни эта политика, ни эти глупые проклятия. Зачем обсуждать ненависть в языковой школе? Я пришла сюда за своими триста шестьюдесятью часами тишины или на худой конец, просто французского.
Аудитория 27. Я остановилась у двери, отдышалась, поправила волосы, а за дверью был слышен ровный, спокойный мужской голос, что-то объясняющий на четком, медленном французском. Я взялась за ручку.
Глава 3. Крокодил с документами
Замерев около аудитории 27, я вдруг вспомнила. Мозг, наконец-то прорвавшись сквозь туман адреналина, выдал чёткую команду: «Документы, подтверждение адреса, выписка со счёта. Их же надо было сдать в администрацию ещё до уроков».
Я развернулась и побрела обратно вниз, в тот самый холл, откуда только что сбежала. Очередь к окошку администратора была плотной и в ней выделялись две девушки — яркие, тонкие, как тропические птицы, в потрясающих афрокосичках с разноцветными бусинами. Они что-то живо и громко выясняли у служащего на ломаном, напористом английском.
Я встала позади, стараясь быть невидимой, и поневоле стала слушать.
Речь шла о пособиях, о доплате для иммигрантов с детьми до трёх лет. Администратор, утомлённый мужчина с седыми висками, пытался что-то объяснить, размахивая руками в такт своей речи, будто отбивая ритм этой бюрократической румбы.
— Но ведь да, но нужна форма A-38, подписанная вашим соцработником и центром дошкольного развития! — он уже почти шипел, отчаявшись донести мысль.
Девушки переглянулись, закивали с видом полного понимания и тут же задали тот же самый вопрос, сформулированный иначе. Диалог явно зациклился. В воздухе висело взаимное раздражение, приправленное абсолютной невозможностью друг друга покинуть — они нуждались в ответе, он был обязан его дать.
Над головой прозвенел резкий, требовательный звонок, начиналась новая пара. Сердце ёкнуло: «Опоздать на первый урок?» Но инстинкт выживания, уже отточенный за эти недели, прошипел: «Решай проблемы по мере поступления: сначала документы, без них всё может рухнуть, потом остальное».