Он произнёс это так нехотя, будто делал что-то запрещённое или его заставляли.
А потом, повернувшись обратно, он уронил на меня взгляд, так тяжело, неспешно, и без этой вечной маски администратора.
Глубокий, серьёзный взгляд, он вязко обволакивал, как местное черничное варенье обволакивает печенье «Орео» и такая странная для Канады человечность, как в тот раз, на пожарной тревог, только глубже.
Я смутилась, запуталась.
— Спасибо… — пролепетала я в полной прострации. — Мне… мне нужно идти.
Он молча кивнул, а я развернулась и почти побежала прочь.
«Что это было? Забота? И почему я так смутилась? Да как же надоело это всё! Одни тупые загадки без ответов.»
Это напрягало, бесило просто, столько всего сложного дома, а тут еще эти странные взгляды учителей. Надо срочно найти что-то понятное, прямо сейчас.
Я подошла к пианино в конце столовой, единственное, что было понятно здесь. Открыла крышку, присмотрелась на марку — «Heintzman», тот самый канадский бренд, как и кафе «Тим Хортон». Я села, не надеясь ни на что, просто, чтобы положить руки на клавиши, чтобы почувствовать хоть какую-то связь с собой прежней. Пусть оно ненастроенное, пусть всё дребезжит, зато моё, родное.
Я нажала первое арпеджио из «Май», «Времена года» Чайковского и вздрогнула.
Звук был чистым, бархатным, идеально струящимся, он переливался во времени, как серебряная нить на солнечном свете. Я играла, не веря своим ушам, и это было чудо.
Этого не может быть, такой чистый звук, они что, перебрали все молоточки? Я остановилась, встала, и заглянула под крышку. Да, каждый молоточек был перетянут заново, все струны идеально вычищены, демпферы работали бесшумно.
Я села на место и забыла про всё: про Ги, про Аарона, про коклюш, про билеты, про этот странный взгляд. Просто играла одно произведение за другим, от Чайковского к Шопену, от лёгких этюдов к мощным пассажам. Музыка лилась сама, сметая накопившуюся горечь, страх, ярость. Я играла все тридцать минут большой перемены. Кое-кто стоял рядом, кто-то хлопал в промежутках, но я ничего не замечала.
Прозвенел звонок.
Я остановилась, положив ладони на тёплое дерево, чувствуя, как вибрация уходит из инструмента в мои пальцы, тело.
Надо оканчивать и уходить, как же не хочется, но пересилила себя. Закрыла крышку, задвинула банкетку под пианино и пошла к выходу.
И в этот момент увидела в дверном проёме Ги. Он стоял и смотрел, внимательно, мягко, не отрываясь и снова непонятно.
Порыв благодарности, дикий и неожиданный к этому странному человеку, сорвал меня с места. Я протискивалась через толпу студентов, спешащих на уроки, летела прямо к нему.
— Месье Ги! — мой голос дрожал от волнения, срывался. — Это пианино… Оно идеально! Все клавиши целые, всё играет! Вы же настроили его, да? Спасибо!
Ги слегка отклонился назад, как бы отстраняясь от этого эмоционального всплеска, а потом медленно кивнул.
— Да, — сказал он просто. — Я вызывал настройщика, он приходил пару недель назад, починил пианино. Рад, что вам понравилось.
И всё.
Не «Я слышал, как вы играли, это было прекрасно», и не «Я знал, что вы музыкант и вам будет приятно». Даже не «Играйте в своё удовольствие».
Просто факт, распоряжение выполнено с проставленной галочкой. Мой порыв рассыпался в прах.
Странный человек, странная школа, идиотизм всё это, но пианино было прекрасным.
Мы стояли около двери, там почему-то образовался затор. Какая-то славянская девушка с длинной русой косой внезапно подскочила к Ги и схватила его за рукав.
Ага, явно кто-то из наших, еще непросвещенных про запрет тактильных контактов.
Она начала говорить что-то восторженное, красивое про разговорный клуб, как это здорово снова учиться у Ги. Ее эмоции чистой энергией электризовали всех вокруг и на нас уже начинали оглядываться.
Я усмехнулась, ну просто фан-клуб бывших учениц. Сейчас начнутся эти объятия, похлопывания по плечу и бесконечные улыбки, будет неловко среди толпы вокруг.
А Ги? Он аккуратно высвободил рукав и, кивнув так скучающе, что-то сказал ей, кажется, пару общих слов, глядя в другую сторону.
Вот как? Даже не обнял её? Странно, ему же можно, да и девушка была явно искренна в своём порыве.
Мы продолжали стоять около двери, очередь к выходу двигалась медленно. Студентка всё еще щебетала про его методики, а я смотрела на неё, на ее горящие глаза, на восторг, который он даже не заметил.
И вдруг меня накрыло.
Это же я сама, вот же, буквально три минуты назад летела к нему через всю столовую, растрёпанная, счастливая. Ждала хоть человеческой улыбки, а получила этот сухой отчёт.