Я села, и эйфория от удачного выступления потихоньку стала спадать, а класс учился дальше.
В конце второй пары я заметила, что мой сосед, тот самый накачанный парень в модной майке, куда-то исчез, его стул стоял пустой. «Странно, — мелькнула мысль. — Но в этой группе, кажется, странным было бы как раз обратное — если бы все сидели смирно».
На перемене я осталась сидеть, перелистывая новый учебник. Ко мне подошла одна из филиппинок и начала на английском.
— Ты классно показала, — сказала она с милой улыбкой. — Я Мария.
— Я Валерия, приятно познакомиться, а как зовут учителя?
— Гийом, он сказал, можно коротко Ги.
— Спасибо.
Больше мы ничего не сказали, но этого было достаточно, меня приняли без войн и споров, просто как пианистку, которая неудачно сыграла пассаж на несуществующем рояле.
Я посмотрела на дверь, в которую вышел мой сосед, а потом на доску, где ещё красовалось моё «Прывітанне» со смайликом. Здесь было тихо, нормально, и, возможно, даже хорошо.
И тут прозвенел звонок на третью пару. Дверь открылась, и пара латиносов вернулась на свои места. От них пахло свежим воздухом и… сладковатым дымком. Ага, то самое запрещенное вещество, которое уже давно легализовали в Канаде. Что ж, у каждого свои способы пережить триста шестьдесят часов французского.
Глава 4. Орган в церкви
Парни сели на соседний ряд, а я мысленно расслабилась. Люди здесь вели себя достаточно тихо, но мой учительский мозг на автопилоте всё отметил: в государственную школу лучше приходить в одежде, иной, чем в спортзал. И тут же себя одёрнула: «Отставить снобизм, Лера, не хватало ещё читать лекции о дресс-коде в среде канадских иммигрантов, выживающих на восемьсот долларов в месяц.»
В классе сменились преподаватели. К доске вышла тощая, суховатая женщина — типичная канадка, которую жизнь, кажется, выморозила досуха. Она отрывисто, как дробь дятла по металлическому столбу, затараторила что-то на французском, тут же прописывая цифры на доске.
— Мадам Мари Бушар, — коротко представилась она и ее пронзительный голос неприятно разрезал воздух.
«Мари… ага, — пронеслось в голове. — Нужно собраться, последний рывок перед окончанием этого дня».
Урок был скучным до зевоты. Мы хором повторяли цифры от одного до десяти, потом каждый писал на листочке свой номер телефона, произнося его вслух. Соседка-филиппинка рядом со мной сбилась на «семи», и мадам Бушар поправила её с таким видом, будто та совершила уголовное преступление.
Я быстро ввела в телефоне французские числительные, подписав их русской транскрипцией: «ун, дё, труа…». Переписала всё в тетрадь, ибо обзор на боковую доску мне закрывала одна из украинок, эмоционально что-то объясняя соседке и размахивая руками, будто отгоняя рой пчёл.
«Ладно, — подумала я, — что угодно. Главное, не о политике».
Просмотрела цифры дальше, вперёд — старая школьная привычка, от скуки.
Краем глаза ощутила движение. Кто-то сел рядом, тихо, массивно. Я не повернула головы. Вернулся сосед. Или не сосед? Какая разница вообще…
Я упрямо уставилась в тетрадь, дописывая «ди-сэт» (dix-sept, семнадцать). Зевнула, глядя в окно, а там была слякоть, это серое небо, прямо как здесь, в классе — везде эта тоскливая муть. Да уж, так скучно мне не было уже давно.
Откуда-то сбоку донёсся вопрос на английском, тихий, низкий:
— Вы знаете этот инструмент?
Это был не голос того парня, вообще иной тембр, да и голос такой спокойный, уверенный. Я стремительно повернула голову.
Рядом со мной сидел учитель, тот самый, гора в джинсовой рубашке, Ги, как было написано на его сине-сером бейдже. Он держал в руке смартфон и показывал мне фотографию, а его взгляд был внимательным, изучающим, но без давления.
— Это орган из местной церкви, — добавил он, как бы объясняя незаданный вопрос.
Я перевела взгляд на экран, ого, бывает же такое чудо — резной, деревянный, с ярусами труб. На мгновение эта картина полностью затмила унылый класс, пронзительный голос мадам Бушар и хлюпающую за окном слякоть.
— И где такая красота? — вырвалось у меня по-английски, потом вспомнила, что нужно говорить на французском, и начала судорожно рыться в тетради.
Он не поправил и просто продолжил на английском.
— Церковь Святого Лаврентия в Утремоне, недалеко отсюда.
Я посмотрела на него пристальнее, в глазах глазах было какое-то… узнавание? Неужели тоже музыкант? Мысль ударила такой отчаянной, безумной надеждой, что я не выдержала:
— А вы тоже играете? — спросила я, смешав французские и английские слова в кучу.