Нет, что-то слишком всё сложно.
Я вздохнула, получился тот самый скрипучий хрип и медленно пошла на следующий урок. Выглядывала везде этого проклятого Ги, чтобы не тащиться наверх.
А в голове, как назойливая муха, жужжал один вопрос: если это всё-таки он… то к чему такая щедрость? Он явно не влюбился. Чувства — они же требуют сближения, разговора, в конце концов, а тут полное радиомолчание, нигде не маячит. Чистый административный призрак. Грандиозный шаг совершил, и сам — в кусты? Нелогично для чувств.
И главное, если он такой преданный, такой заботливый, почему не спросил у меня, нужно ли такое делать? Не написал ни одного письма, да хоть пару строк. «Валерия, как вы? Заметил, что вас нет, может, нужна помощь?» Через четыре дня у меня самолёт, и я даже воспользоваться не смогу этим странным и таким желанным подарком в полной мере.
Идиотизм, полный.
Я маячила перед каждой аудиторией, всё разглядывала, подсознательно ища этот силуэт-гору. У меня было много вопросов к нему, очень много, но задать их было некому. Придётся себе.
Завернула за угол. сразу же упершись в стенку, пару минут зависла, не понимая, в какой части здания нахожусь. Потом вспомнила, рядом была столовая, значит, сейчас налево, пошла дальше, а мысли текли сами собой.
Ведь это был огромный риск, и не просто так, а по-крупному. Карьера, репутация, вся его выстроенная, идеальная канадская жизнь.
Я представила на секунду: что, если я сейчас пойду к Катрин и выложу правду? «Знаете, я не сдавала экзамен, а меня, по ошибке, наверное, перевели в группу выше. Я не справляюсь, исправьте, пожалуйста».
Это был бы для него оживший кошмар, его бы выдавили из системы с таким «волчьим билетом», что ни в одной приличной школе страны больше не взяли бы даже дворником. Такой масштабный подлог документов в госшколе, эти махинации с финансированием того, кого не должно быть в системе вообще — да они разорвали бы его на части, и хорошо бы, если бы всё ограничилось увольнением.
Я по пути зашла в какую-то пустую аудиторию. На урок идти не хотелось совсем, села за парту и молча смотрела в окно.
Что он будет делать, если его выгонят? Он же, наверное, один, у него нет шумной семьи, которая накормит блинами и разберётся с посудой, а есть только эта школа, эти коридоры, порядок. И он все же поставил на кон всё это. Ради чего?
Ради моего имени в списке B1? Это не романтично. Это было бы… диагнозом.
Я прикинула, что нужно было провернуть по бумагам, чтобы такой перевод выглядел чисто.
Во-первых, взять тот самый журнал Рози, где она с упорством маньяка выводила мои прогулы. Бумажный и цифровой, и либо стереть их все самому с риском оставить след, либо договориться с Рози, с той, которая из принципа не выпускает студентов в туалет. Пошла бы она на это? Даже за большие деньги?… Ещё тот вопрос. Или у них там какой-то свой, учительский сговор против системы? Странно. Рози непростая, она нас всех терпеть не может, а тут тишина, ни слова, ни возражения…
Во-вторых, подделать три письменных экзамена моим почерком. Потому что все итоговые работы студентов хранятся в архиве, я как учитель это прекрасно знаю. Если пойдёт проверка — это легко вскроется.
А устный экзамен? Он что, записал мой голос? Нашёл какую-то актрису, которая каркнула за меня тесты? Или просто вписал баллы из воздуха, надеясь, что никто не полезет в аудиозаписи?
Сюр полный.
А что делать с остальными документами? Моё личное заявление, чтобы перевели на следующий уровень, эти отчёты для иммиграции, согласования… Всё это — гигантская паутина лжи, которую он, Ги, методист и бюрократ, должен был сплести в одиночку. Или не в одиночку?..
Оставались ещё камеры видеонаблюдения, только по ним уже можно было легко проверить, приходила ли я на экзамены или нет.
Это было не просто странно…Это было БЕСПРЕЦЕДЕНТНО.
В системе, где за опоздание на пять минут заносят в журнал, а за кофе в классе читают лекцию о правилах, такой грандиозный административный подлог прошёл без единого писка, как будто все системы наблюдения, все бдительные глаза и уши в один момент дружно моргнули.
Я вспотела как мышь, сидя в ледяном, кондиционированном классе, а в горле снова встал знакомый, тошнотворный ком от одной этой мысли.
ЗАЧЕМ? Что он с этого получит?
Любил? Хотел? И решил сделать впечатляющий ход в стиле «смотри, какой я крутой, я тебя спасу»? Это уровень подростка, помешанного на «Ромео и Джульетте», а не взрослого, пятидесятилетнего мужчины-чиновника, у которого всё по полочкам. Или каким-то странным образом снесло крышу? На полгода? Кризис среднего возраста?