Но Хусейн не уходил, и пока я протискивалась, он что-то быстро говорил моему соседу на арабском. Мужчина посмотрел на меня, потом на Хусейна, потом молча собрал вещи и пересел.
— Что ты ему сказал? — спросила я.
— Сказал, что ты моя жена, и мы хотим сидеть вместе, — Хусейн плюхнулся в кресло и рассмеялся. — Шучу, просто объяснил ему, что ты боишься летать, и я обещал держать тебя за руку.
— Хусейн!
— Что? — он смотрел с невинным видом. — Ты же боишься? Нет? Странно, все боятся, ну, я не знал.
Я закатила глаза, но улыбнулась, с ним было весело, как тогда, в школе.
Самолёт взлетел, и через час принесли еду. Хусейн разложил два подноса, потом достал из рюкзака что-то в фольге: запах стоял умопомрачительный.
Он протянул руку с кусочком хлеба.
— Попробуй, наша лепёшка, рафисса. Очень удачно пронёс через таможню.
Я взяла с руки. А что? Свои руки заняты, да и отказываться было как-то глупо.
Хлеб оказался вкусным: хрустящая поджаристая корочка снаружи и мягкая слоистая по текстуре внутри с начинкой в середине, кажется, финиково-ореховой. Да, вкусно, очень.
— Ещё? — он уже тянул следующий кусок.
— Хусейн, я сама, — сказала я, но он уже сунул хлеб мне в рот.
— Да это же просто хлеб, ты что-то слишком серьёзная сегодня. Расслабься, нам лететь ещё 14 часов.
Я жевала, чувствуя себя героиней турецкого сериала, которая должна трепетать.
Но я не трепетала, было просто смешно.
..Пересадка во Франкфурте оказалась сложной, ибо рейс в Монреаль задержали на три часа, а потом ещё на два. Мы слонялись по зданию, Хусейн таскал мой рюкзак и болтал без остановки, потом зашли в кафе. Телефон у него всё время пиликал, он торопливо отвечал, потом клал экраном вниз, а я не придавала значения, какая разница?
С ним было легко.
В Монреаль мы вылетели уже ночью, и Хусейн снова уговорил мою соседку пересесть на его место — пожилая канадка не возражала. Среднее кресло между нами пустовало, что было неимоверной удачей.
Через два часа полёта в салоне стало резко холодно. Хусейн спал, а я не могла даже сидеть и накрылась всем, чем можно, даже достала концертное платье из подушки и обмоталась им, но и это не помогало.
Я прошла в хвост, прислонилась к пластику, чихнула раз, потом еще: холодно было невыносимо. Спросила у стюардессы, а та только развела руками: теплее нельзя, у женщины на 34-м месте больное сердце.
Отлично, конечно, так и должно быть.
Я вернулась на место и меня уже трясло, и от этой тряски даже проснулся Хусейн, посмотрел, и молча отдал своё одеяло, прямо укутал меня как маленькую. И тут же предложил поговорить, чтобы отвлечься от этого дикого холода.
Я спросила, как там Рози и Элен, просто, чтобы что-то спросить, а Хусейн, почему-то, улыбнулся.
— Элен злится на всех, а Рози до сих пор требует, чтобы студенты не дышали без её разрешения. Аарон уволился, уехал в сельскую школу, сказал, там тихо.
— А Ги? — спросила я и тут же пожалела.
Хусейн посмотрел на меня, снял свой шарф и набросил мне на голову, видимо, моё посиневшее лицо больше не внушало ему доверия.
— А Ги отгородился от всех, работает, как проклятый, вечно хмурый, придирается, надоел уже всем. Может в директоры метит? — Он рассмеялся. — Хотя пусть, мне это неинтересно — бумаги, отчёты, все это не моё.
Я кивнула и хотела спросить ещё, но не спросила.
— Кстати, — Хусейн повернулся ко мне. — У тебя есть мой телефон?
— Нет.
— Дай сюда свой, у тебя же айфон?
Я кивнула и протянула ему из-под пледа телефон. Он нажал несколько кнопок, поднёс свой телефон к моему, экран мигнул.
— Всё, — протянул мне. — Я поделился контактом, теперь можешь мне звонить, и вот ещё один телефон тебе на всякий случай, Гийом Буша.
— Кто? Гийом?
— Ги, а ты думала, как его зовут? Он же канадец, у них всё сложно.
Я посмотрела на экран — высветился новый контакт, а руки почему-то задрожали, на нервной почве, явно или от холода?
Всё, хватит, схожу к стюардессе, пусть отключает свой холодильник, да ни один живой человек не может спать так.
Я попросила Хусейна размотать меня и он осторожно развязал шарф, убрал одеяло — тут же стало резко холодно. Ну что же с этим сделать, надо все равно идти — просочилась через ряды, нашла девушку с форме канадских авиалиний.
Стюардесса сразу закивала: «Да-да, все жалуются, и мы уже поставили на 19 градусов, ждите, мадам».