Я брела между креслами, руки уже онемели от этого дубака. «Какая прелесть эти ваши 19 градусов, конечно, это всё меняет, а что? Жара, сейчас вспотеем».
Я вернулась на своё место и обнаружила, что место Хуссейна пустовало. Ну и ладно, накрылась одеялами, попыталась уснуть, попутно трясясь уже всем телом и уныло смотрела в иллюминатор — ничего интересного, сплошная синь. Через минут пятнадцать вернулся Хуссейн с двумя плоскими подушками и пледом.
— У них там проблемы с кондиционерами, — сказал он. — Ложись ко мне, нам обоим холодно, давай хоть согреемся и поспим. У тебя глаза закрываются.
Я посмотрела на него: он уже укладывал подушки себе на колени и похлопал по ним, приглашая меня лечь.
— Хусейн, это неудобно.
— Удобно, ты вон вся ледяная. Я не буду к тебе приставать, просто ложись.
Я медленно опустила голову ему на колени, а он тут же накрыл меня курткой, тремя пледами и положил руку на плечо и не двигался. Потом незаметно переместил её на бок, а я попыталась отодвинуться: куда там, он не дал.
— Не дёргайся, — сказал тихо. — Я не сделаю тебе плохо.
— Хусейн, убери руку.
— Уберу, но не сейчас, ты замёрзла, трясешься вся, вот отогреешься — уберу.
Я прислушалась: его рука просто лежала, горячая, тяжёлая, и где-то внутри голос говорил: «Встань», но где там, разве из тепла встанешь? Конечно, я не двинулась и медленно начала проваливаться в сон.
Проснулась от каких-то звуков около уха. Не открывая глаз, прислушалась — арабский, гортанный, с тягучим ритмом.
Я не открывала глаз.
— Что ты говоришь?
— Говорю, что ты красивая.
— Это всё?
— Нет, еще сказал, что хочу, чтобы ты открыла глаза.
Я открыла — его лицо было совсем рядом с моим.
Он наклонился быстро, как падающая тень, так, что я даже испугаться не успела, только вдохнула и всё. Его пальцы скользнули мне под затылок, приподняли так жестко, уверенно, и волосы зацепились за его часы так, что я почувствовала кожей холод металла.
— Смотри на меня, — сказал он.
Я смотрела прямо как загипнотизированная.
Его глаза — чёрные, без дна, зрачки расширены так, что радужки почти не видно и он дышал часто, как после бега, хотя мы вроде и не двигались. Потом наклонился ещё ниже.
Его губы замерли в сантиметре от моих и я чувствовала его дыхание — горячее, ментоловое, а кожей — этот жар, который шёл от его тела даже сквозь слои одежды.
— Не надо, — выдохнула я.
Но он уже не слушал слова и просто смотрел в мои зрачки, словно читал там то, что я не говорила.
— Твои губы говорят «не надо», — он дышал прямо мне в рот. — А твои руки… ты меня держишь, Валерия.
Я не заметила, как мои пальцы вцепились ему в рубашку. Как?
Он усмехнулся и резко отстранился, потом откинулся на кресло и закрыл глаза.
Всё.
Как будто ничего не было.
А у меня тряслись колени, и тело, и он это чувствовал. Его рука под пледом нашла мои пальцы и крепко сжала, а я не убрала, не смогла, тело просто не слушалось.
Я так и не поняла, что было бы дальше, если бы не объявили посадку, но вряд ли бы отделалась этими «не надо». Хорошо, что не пришлось выбирать.
Через полчаса мы сели в Монреале.
..На паспортном контроле Хусейн снова нагрузился моими вещами, помог докатить чемоданы до выхода, а потом, вдруг, оживился, замахал кому-то рукой.
Я обернулась — к нам шла высокая брюнетка в дорогом пальто с маленькой сумкой, одна.
— Извини, — сказал Хусейн, даже не глядя на меня. — Мне нужно бежать.
Он скинул мои вещи на пол, подхватил свой багаж и направился к ней, а уже через минуту они уже о чём-то говорили, она смеялась, он поправлял ей волосы — так же, как недавно поправлял мои.
И я вдруг вспомнила: телефон экраном вниз, и тот быстрый взгляд перед взлётом.
«Ничего себе, вот это скорость», — подумала я, с трудом перекладывая тяжёлые чемоданы обратно на тележку. Потом надела рюкзак, сверху на чемоданы кинула подушки, пакет с барахлом и покатила вперед.
Ладно.
Там, на выходе, меня ждала семья: Георгий с цветами, пацаны, София, вот это моё. Без арабских зубов и обещаний целовать с открытыми глазами.
Глава 46. Заяц, который ускакал
Монреальские каникулы были именно тем, чего я ждала в Дубае: две недели домашнего уюта, Горкиных рук по ночам и его же молчания по утрам за кофе. Он взял отпуск на неделю, просто был со мной, готовил завтраки, смотрел, как я воспитываю детей.
А дети орали, спорили, показывали оценки и отчаянно требовали внимания.
Марк собирался пойти в канадские кадеты и спрашивал, почему он не может совмещать это с футболом. Возмущался, почему он должен спать так долго, ему и 5 часов хватит.