Хороший ход. Но Ги стиснул зубы. Нет, он не ошибался. Просто на неё это не работало. Зашёл слишком далеко — и проиграл.
Тогда начал выжигать в себе нагрузкой, физикой, работой до изнеможения. Брал дополнительные часы, спортзал, проверку экзаменов — загонял себя так, что к вечеру валился с ног. И какое-то время это работало. Почти не думал о ней днём.
Но по ночам тело не слушалось.
Приходили эти сны.
Валерия сидела на диване в его квартире — нога на ногу, лодыжка обнажена, свет падает на шею, на ключицы. Смотрела прямо на него, не отводила глаза.
Он подходил, садился рядом — не как учитель. Её запах — тот самый, тёплый, сладкий, от которого у него внутри всё переворачивалось, — и она не отстранялась. Ги проводил пальцем по её запястью: её кожа была горячая, пульс бился под подушечкой.
Всё происходило само. Медленно, без слов.
Её пальцы — те самые, длинные, пианистки — ложились ему на шею, скользили по вороту, зарывались в волосы. Он чувствовал каждое прикосновение кожей, до мурашек, до дрожи. Её влажное дыхание было у его губ, и он уже не понимал, где его руки, а где её, — всё переплелось в одно.
Валерия откидывала голову, и он видел, как бьётся жилка на шее. Наклонялся, и в тот момент, когда его губы почти касались её кожи, когда тело переставало его слушаться и мир сужался до одного удара пульса — она поднимала голову.
И говорила спокойно, как на уроке:
— Ги, ты устал. Такое бывает.
Как пощёчина. Как «Ты не в себе, мальчик, иди отдохни».
Он просыпался.
В пустой квартире тишина. Влажная простыня сбита, его горячее тело ощущало прохладный воздух. А в ушах её голос — такой ровный, без эмоций, — он звучал снова и снова. Ги лежал, смотрел в потолок и презирал себя за то, что даже во сне она права.
«Это пройдёт, — говорил он этой темноте. — Я просто устал. Это не про неё. Это про меня. Мне нужно отдохнуть».
Но сны не проходили.
Они становились смелее, ускорялись, обнажались. Он больше не мог спать, приходилось менять бельё.
А она даже не знала.
Глава 49. Бомба на стеклянном столе
Поезд остановился. Двери вагона открылись, и зашли двое парней. Один — с салатовым ирокезом на голове, а на втором была куртка с цепями на три размера больше. Они громко обсуждали Рильке на английском и размахивали распечатками. Явно студенты.
Ги посмотрел на них, и память выкинула другое.
Экзамен.
Она рассыпалась прямо на глазах. Нервы, усталость, этот французский, который никак не шёл. Ги сидел напротив и видел: испуганное лицо, глаза, смотрящие сквозь вопросы — на него, но без смысла.
Реакция. Он добился своего, но хотел другого. Желания, благодарности, восхищения. А получил вот этот страх и испуганный взгляд.
Он видел.
Каждый раз, задерживая взгляд лишнюю секунду, каждое «случайное» прикосновение к её парте, каждое имя «Валерия», брошенное другой. Он знал и не мог остановиться. Потому что хотел увидеть — сломается ли. Он мог спасти её потом. Или посмотреть, как сама выкрутится.
После уроков он презирал себя за это мальчишество, за эту глупую, жестокую игру, но остановиться не мог.
Всё напряжение, которое создавалось эти шесть недель, вылилось в этот взгляд. Женщина не выдержала. Провалила всё. Из-за него.
Нет, не так он хотел. Не эти побелевшие пальцы, закушенную губу и взгляд, который уже не видел ни вопросов, ни его самого.
У Ги свело челюсть. Он отвёл глаза первым и позвал Хусейна. Тот знал русский и вечно лез не в своё дело. Пусть.
«Это для её учёбы, — сказал он себе тогда. — Она же старалась. Я же сам ставил её в пример. А тут — ноль. Я просто имею возможность помочь. Не каждый может».
Хусейн сел рядом, трогал её пальцы, начал что-то говорить, отвлекать, играть — и она засмеялась. Расслабилась.
С этим. Не с ним.
Ги смотрел, как она смеётся, как страх уходит из её глаз. Они говорили на русском. Злость прошла сама, осталось что-то иное.
И вдруг он понял, что хочет вытащить её из всего этого. Из вечной усталости, обязанностей, из чужого языка, чтобы никто не требовал и она могла просто играть.
Тут же, следом, пришло другое: не для всех, для него. Чтобы Валерия смотрела на него, когда играет, и чтобы он был тем, кто дал ей это счастье. И тогда оно станет его личным счастьем.
Ги больше не называл других её именем. Это было бесполезно.
…Поезд нырнул в тоннель. Он открыл глаза, посмотрел на своё отражение в стекле — усталое, чужое. И зачем она написала? Что ей нужно?