Меня накрыло знакомым чувством вины за опоздание. Эх. Ну вот, снова. Не принесла тот упоротый войд-чек, и меня выгоняют?
Я резко свернула налево по коридору, подбежала к двери с табличкой и мягко постучала. Молчание. Дверь была закрыта.
«Ладно, — с облегчением подумала я, — зайду после уроков. Ещё будет полчаса».
И пулей унеслась обратно, влетела на второй этаж и ворвалась в аудиторию 27 буквально за секунду до того, как за мной захлопнулась дверь. Ух. Успела.
Сейчас была пара у Ги, и весь класс уже гомонил, предвкушая новые игры. Я как преподаватель всё ещё не могла поверить в эффективность его методов. Взрослые солидные люди под его взглядом вставали в круг и перекидывали друг другу мяч, выкрикивая предметы в классе. Кто повторялся — вылетал. И ему хлопали, как будто благодарили за работу. Это Ги приучил класс хлопать каждому студенту, неважно, как он ответил. И это было необычно.
Что ещё? Класс делился на команды и писал на доске страны — у кого список длиннее, тот раньше уходит на перерыв. И почему-то этот детский сад работал с нами, уставшими от жизни иммигрантами, куда продуктивнее, чем зубрёжка с Мари. Мы смеялись, нервничали, забывали про грамматику и начинали просто думать на французском языке.
Класс довольно жужжал. Ги спокойно вышел в центр комнаты, и гул постепенно стих. Рядом с ним стоял мужчина — молодой парень лет двадцати пяти, с хищным профилем, серьгой в одном ухе, в обтягивающих кожаных брюках и, кажется, с тонной кожаных браслетов на обеих кистях. Выглядел он как рок-музыкант, забредший не в тот кабинет.
Ги представил его:
— Это Жереми. Стажёр-практикант. Через восемь недель он получит диплом лингвиста.
Он сделал паузу, и в этой паузе уже повисло что-то важное.
— И он будет заменять меня на уроках следующие пять недель. Первую неделю мы ведём вместе, потом четыре недели — только он.
Что?
Тишина в классе стала гулкой, вакуумной. Ги с его играми, со спокойной уверенностью, с его умением делать из нас команду — всё? Нет…
Такие же чувства, видимо, охватили и остальных, потому что по классу прокатилось недовольное, протяжное «Nooo…». Лора, тоненькая негритянка с потрясающей фигурой, обычно молчаливая, вдруг подняла руку и спросила на ломаном французском:
— А если он не справится с нами, вы вернётесь?
Я усмехнулась про себя. Какой красивый, дипломатичный вопрос. Ну конечно же, класс будет «не справляться» намеренно, лишь бы вернулся любимый учитель. Кажется, Ги это тоже понял. В уголке его рта дрогнула почти незаметная полуулыбка.
— Жереми — профессионал, — ответил он твёрдо, но без упрёка. — И он не устал, как я. У него много новых методик. И нет, я не имею права вести уроки эти четыре недели. Только наблюдать с задней парты.
«Весело», — подумала я. Интрига.
Жереми, казалось, ни на минуту не терял своей энергетики. Он шагнул вперёд, и его взгляд, острый и весёлый, скользнул по каждому из нас. Он заговорил на английском быстро, чётко, с какой-то театральной подачей:
— Скука — это моя специальная тема для диплома. И я категорически не допущу, чтобы вы скучали на моих уроках. Называть меня Жереми и на «ты». И ещё. Сегодня последний раз, когда мы говорим на английском. Запомните этот день.
«О, нет…» — пронеслось у меня в голове. Такого не бывает. Это третий человек подряд за последние пару дней из этих долгих шести лет в Канаде. Третий, в ком я ощутила искру, чувство юмора, нестандартность. Сначала мой танзаниец с его зебрами, потом Ги с его музыкальным инструментом и играми, теперь этот Жереми, который объявляет войну скуке. Что это за школа такая? Конвейер по производству харизмы?
Вторая половина дня обещала быть интереснее. Жереми не стал тянуть. Он скомандовал встать и переставить парты к стенам. Мы переглянулись, но послушались. Под его руководством класс превратился в импровизированную сцену. Он раздал нам карточки с эмоциями — «радость», «гнев», «удивление», «страх» — и велел разыграть мини-сценки в парах, используя только эти слова и жесты.
Первые минуты были неловкими. Взрослые люди корчили рожи и размахивали руками, чувствуя себя идиотами.
Но Жереми не давал застрять в стеснении. Он комментировал, подсказывал, сам показывал гротескные примеры, тут же писал каждую эмоцию на доске и заставлял всех произнести это с соответствующей миной на лице. Буквально через пару минут всего этого смех стал искренним. Даже серьёзный китаец изобразил «гнев» так яростно, что мы все ахнули.